Явными плюсами для сетевой архитектуры оборачиваются и трансформация состава правяшего меньшинства и его морально-этическая оснащенность. Как можно видеть, уже сегодня определенная часть правящих кругов делегируется (путем ротации, кооптации, расширения патронажных практик) в исполнительные (а нередко и представительные) органы власти на основе ее аффиляции с сетевыми ассоциациями. Таким образом, у этих фигур исчезают те базовые характеристики, которые свойственны правящим элитам (прямая и косвенная связь с представительскими механизмами, политическая ответственность перед обществом, подотчетность в рамках административной иерархии, способность к продуцированию массовых ценностей) [10]. Понятно, что активность сетевых «делегатов» непосредственно связана с продвижением интересов пославших их во власть неформальных сообществ. А такое положение не только выводит эту часть правящего меньшинства из- под формализованного контроля общества, но и способствуют качественной трансформации корпуса управляющих, предполагая при этом широкое распространение патрон-клиентской этики. Другими словами, сетевая инфильтрация разрушает не только управленческий дизайн, но и элитарное сообщество, придавая правящему меньшинству новое социальное качество, резко увеличивающее его дистанцированность от общества граждан.
Итак, как можно видеть, ограниченность республиканских форм управления не просто снижает функционал публичных институтов, вытесняя граждан на обочину распределительной и перераспределительной политики государ- ства, но и порождает могильщиков этой системы организации государственной власти. Другими словами, выдвижение сетевых коалиций в качестве основных «инвесторов политического капитала» [11] создает противоположную сложившейся системе власти перспективу развития государственного управления. В рамках этого исторического тренда эффективность управления государством бессмысленно связывать с развитием плюрализма и демократии, публичной политической конкуренцией и гражданскими инициативами. В пространстве набирающего силу потока сетевых коммуникаций общественность становится бесполезной как для управления, так и для организации государственной власти, которая чем дальше, тем больше упраздняет смысл своих территориальных ограничений. В этом смысле население интересует сетевые ассоциации только в смысле недопущения острого кризиса легитимности, чреватого нарушением их позиционирования на арене принятия решений.
У.Бек (правда, в более широком ключе), рассматривая «систему решений» в качестве «источника» современных опасностей, называл такого рода процессы «разрушением политики» [12. С. 278-294]. Однако он имел в виду политику публичную, где граждане обладают возможностью состязаться за власть и где даже самые авторитарные режимы вынуждены искать если не кооперацию усилий с обществом, то хотя бы ту форму координации, которая гарантировала бы им стабильность и определенный уровень массовой поддержки. Однако в данном случае выдавливание сетями традиционных форм публичной политики означает лишь то, что «политика» меняет социальную локацию, уходя в латентное пространство взаимодействия тех игроков, которые связаны с производством крупных государственных решений. Политика раздваивается, с одной стороны, сужая свое «тело» до микрополитических коммуникаций, переговорных стратегий ключевых игроков сетевого пространства, а с другой - оставляя гражданам даже не «отголоски сражений», а имитацию, игру символов, умиротворяющих протесты и имеющих к реальному применению государственной власти лишь косвенное отношение.
Понятно, что удельный вес сетевого «участия» различен в тех или иных политиях. Однако этот тип политической агрессии неискореним. Другими словами, организация сетевого ландшафта в принятии государственных решений - это не девиация, а симптом возникновения нового - по сути, исторического - тренда, принципа организации общественной власти, которая таргетируется за счет преобладания доминирующих центров целеполагания, не нуждающихся в административной вертикали и верховной власти. В этом плане постсовременность как никогда ясно показывает, что фактическая власть в государстве связывается с доминированием акторов при решении конкретных задач, а не с обладанием формальными прерогативами. И если политическая активность сетей снижает и даже упраздняет управленческие возможности иерархии, то это свидетельствует о выстраивании новых, матричных схем управления, сближающих субъект и объект управления и позволяющих не просто своевременно отвечать на вызовы времени, но и перемещать ресурсы в интересах определенных бенефициаров.
Практика уже дает примеры того, что усиление сетевой активности в зоне принятия решений постепенно (через установление контроля за силовыми, финансовыми, информационными или иными ресурсами) ведет и к переустройству всего аппарата государственного управления. Иначе говоря, через арену принятия решений сети начинают захватывать власть в масштабе и государства, и общества в целом. По сути, эти сообщества, чьи «межгрупповые согласования и сделки вытесняют вертикальную соподчиненность при принятии решений...» [13. С. 98], в режиме реального времени создают второе, «параллельное» государство, вытесняя из системы управления не только формализованные структуры, но и не вовлеченных в «конкретное дело» чиновников. И хотя их всепроникающая активность «никогда не формирует „дизайн“, представляя собой «постоянно трансформирующиеся и самовос- производящиеся формирования» [14. С. 68], она чем дальше, тем больше демонстрирует слабость и дисфункциональность представительных и бюрократических механизмов.
Сетевым коалициям уже не нужна верховная власть. Но им нужны гарантии сохранения преференций для определенных групп в потреблении и использовании ресурсов жизнедеятельности. Пусть и за счет тех, кого они считают чужими на этом «празднике жизни». Показательно, что сетевой тип распределения общественных ресурсов уже сейчас превращает ряд отдельных государств в обособленную и защищенную от общества структуру, в своеобразный «ноев ковчег» для узкой группы бенефициаров, контролирующих «узлы решений» и использующих их как инструменты распределения общественных благ и ресурсов. Однако за этими практиками сетевых ассоциаций стоит не только разрушение публичных норм и институтов, но и постепенное разложение самой государственности как особой территориальной формы связи власти и населения, поддерживающей социальный порядок. И в этом смысле даже новые применяемые государством технические инструменты - роботизация, цифровизация, искусственный интеллект и пр. - не способны изменить направление активности сетевых рейдеров и их стремление к вытеснению бесполезной (не связанной с реализацией нужных им проектов) общественности на далекую политическую и жизненную периферию.
Конечно, только время покажет, одержит ли этот тренд историческую победу и чем вообще закончится его противостояние с ответственной бюрократией и гражданским активизмом. При этом - повторимся - формальные устои республиканского правления тоже ограничивают возможности населения для влияния на центры власти и осуществления гражданского контроля. Да и подавляющей части граждан совсем не свойственна высокая общественно-политическая активность. И самое, пожалуй, важное: активность граждан направлена на публичные институты, которые постепенно утрачивают свое значение при разработке правительственной повестки и принятии решений (а следовательно, и для социально справедливого распределения ресурсов). Не стоит забывать и про медиаконтроль над массовым дискурсом, создающим информационно-символическую защиту проектов правящего меньшинства.
Увы, все описанные тенденции и факты отлично видны в современном российском обществе, где для представителей различного рода кланов практически не существует никаких препятствий для воплощения своих проектов и целей и где сетевое правление уже сегодня обретает явные очертания вотчинных форм власти вкупе с элементами сословной стратификации. Повседневной реальностью являются постоянное увеличение в деятельности ведомств отсылочных норм, численности прецедентов и исключений в трактовке норм и законов, злоупотребления в сфере госзакупок, масштабные проявления коррупции и мощное информационно-символическое прикрытие фактических замыслов и целей ключевых игроков. Не случайно, по мнению ряда ученых, сложившаяся «структура управления» способствует размыванию «ответственности за принимаемые решения и их качество» [15. С. 5], а вместо экономической политики в стране сложился «персональный бизнес высшей бюрократии, интересам которого подчинены экономические, политические и идеологические шаги нашей власти» [16. С. 55]. Но, пожалуй, самым показательным примером сетевого правления является катастрофическая ассиметрия доходов и различий в уровне жизни основной части населения и привилегированных чиновников, политиков и представителей аффилированного с властью крупного бизнеса. Суммарным итогом такого рода процессов стало и низкое качество институтов, и жесткое вытеснение граждан на политическую периферию, и избирательность правоприменения, и политизированное правосудие. В конечном счете это предопределило постоянные провалы во внутренней социально-экономической политике и, как следствие, масштабные мистификации в контролируемом властями публичном дискурсе.
К сожалению, в этих практиках немало ученых не видят качественных трансформаций государственной власти, предпочитая воспринимать их как издержки демократического развития, временный выход элиты из-под контроля, ослабление институционального диалога власти и общества, недостаточность внимания властей к отдельным ведомствам, которые пустили «на самотек» решение ряда общественных задач и т.д. Другими словами, такие ученые не видят, что нарастающие дисфункции публичной власти разрушают государство как форму взаимно ответственного взаимодействия власти и общества.
В отличие от них даже рядовые граждане видят, что ни выборы и межпартийные игры, ни публичные споры политиков, ни многократные обещания и требования первых лиц «без раскачки» решать наболевшие вопросы, ни иные политические инструменты не способны установить единый законодательный порядок и повлиять на справедливое распределение ключевых общественных ресурсов. В то же время территориальные, земляческие или иные латентные структуры (кланы, клики, клиентелы и др.) сами выступают гарантами (территориального, отраслевого, локального) порядка, диверсифицируя требования к исполнителям государственных проектов. Это свидетельствует о том, что сетевая инфильтрация в зоне принятия решений уже сформировала внутри государства целый ряд неподконтрольных официальной власти центров, которые от ее имени распределяют общественные ресурсы в пользу заранее отобранных бенефициаров. Одним словом, есть ощущение, что современная Россия не просто ускоренным образом движется в направлении полного сетевого диктата, но уже превратилась в одного из мировых лидеров.
Коротко говоря, будущее наступает уже сегодня. Но что нас ждет уже завтра?
Литература
1. Суверенитет: трансформация понятий и практик / под ред. М. Ильина, И. Кудряшовой. М. : Изд-во МГИМО, 2008. 228 с.
2. Кордонский С.Г. Ресурсное государство : сб. ст. М. : REGNUM, 2007. 108 с.
3. Hilgartner S, Bosk Ch.L. The rise and fall of social problems: a public arenas model // American journal of sociology. 1988. Vol. 94, № 1. P. 53-78.
4. Cairney P., Zahariadis N. Multiple streams approach: a flexible metaphor presents an opportunity to operationalize agenda setting processes // Handbook of Public Policy Agenda Setting / ed. by N. Zahariadis. Department of International Studies, Rhodes College, USA, 2016. P. 87-105.
5. Olson M. Dictatorship, Democracy and Development In The American Political Science Review. 1993. Vol. 87. № 3.
6. Gairney P. Understanding Public Policy. Theories and Issues. London : Palgrave Macmillan, 2012. 327 p.
7. Siegel D.A. Democratic Institutions and Political Networks // The Oxford Handbook of Political Networks / ed. by J.N. Victor, A. Montgomery, M. Lubell. New York : Oxford University Press, 2018. Р. 817-833.
8. Соловьев А.И. Политическая повестка правительства, или Зачем государству общество? // Полис. 2019. № 4. С. 8-25.
9. BarabatsiA.-L. Network Science. Cambridge University Press, 2015.
10. Соловьев А.И. Правящее меньшинство современной России: камо грядеши ? // Власть и элиты / гл. ред. А.В. Дука. СПб. : Интерсоцис, 2018. Т. 5. С. 87-110.
11. Морозова Е.В., Мирошниченко И.В. «Инвесторы политического капитала»: социальные сети в политическом пространстве региона // Полис. 2009. № 2. С. 60-76.
12. Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М. : Прогресс-Традиция, 2000. 381 c.
13. Knoke D., Kostiuchenko T. Power structures of Policy Networks // The Oxford Handbook of Politikal Networks / ed. J.N. Victor, A.H. Montgomery, M. Lubel. New York : Oxford University Press, 2017. P. 91-115.
14. Padgett J.F. The emergence of organization and states // The Oxford Handbook of Political Networks / ed. J.N. Victor, A.H. Montgomery, M. Lubel. New York : Oxford University Press, 2017. P. 59-91.
15. Институциональный анализ дисфункций государственного управления экономикой / под ред. В.С.Осипова. М. : Инфра-М, 2016. 205 с.
16. Иноземцев В.Л. В России нет экономической политики // Мир перемен. Спец. выпуск. М., 2015. С. 52-56.
References
1. Ilin, M. & Kudryashova, I. (eds) (2008) Suverenitet: transformatsiya ponyatiy i praktik [Sovereignty: the Transformation of Concepts and Practices]. Moscow: Moscow State University of International Relations.
2. Kordonsky, S.G. (2007) Resursnoegosudarstvo [The Resource State]. Moscow: REGNUM.
3. Hilgartner, S. & Bosk, Ch.L. (1988) The rise and fall of social problems: a public arenas model. American Journal of Sociology. 94(1). pp. 53-78. DOI: 10.1086/228951
4. Cairney, P. & Zahariadis, N. (2016) Multiple streams approach: a flexible metaphor presents an opportunity to operationalize agenda setting processes. In: Zahariadis, N. (ed.) Handbook of Public Policy Agenda Setting. Rhodes College, USA: Department of International Studies. pp. 87-105.
5. Olson, M. (1993) Dictatorship, Democracy and Development. The American Political Science Review. 87(3). DOI: 10.2307/2938736
6. Gairney, P. (2012) Understanding Public Policy. Theories and Issues. London: Palgrave Macmillan.
7. Siegel, D.A. (2018) Democratic Institutions and Political Networks. In: Victor, J.N., Montgomery, A.H. & Lubell, M. The Oxford Handbook of Political Networks. New York: Oxford University Press. pp. 817-833.
8. Solovyev, A.I. (2019) Political Agenda of the Government, or Why the State Needs the Society. Polis - Polis. Political Studies. 4. pp. 8-25. (In Russian). DOI: 10.17976/jpps/2019.04.02
9. Barabaґsi, A.-L. (2015) Network Science. Cambridge University Press.
10. Solovyev, A.I. (2018) Pravyashchee men'shinstvo sovremennoy Rossii: kamo gryadeshi? [The ruling minority of modern Russia: Quo vadis?]. In: Duka, A.V. (ed.) Vlast' i elity [Power and Elites]. Vol. 5. St. Petersburg: Intersotsis. pp. 87-110.
11. Morozova, E.V. & Miroshnichenko, I.V. (2009) “Investory politicheskogo kapitala”: sotsi- al'nye seti v politicheskom prostranstve regiona [“Investors of political capital”: social networks in the political space of the region]. Polis - Polis. Political Studies. 2. pp. 60-76.
12. Beck, U. (2000) Obshchestvo riska. Naputi k drugomu modern [Risk Society. On the way to another Art Nouveau]. Translated from German. Moscow: Progress-Traditsiya.
13. Knoke, D. & Kostiuchenko, T. (2017) Power structures of Policy Networks. In: Victor, J.N., Montgomery, A.H. & Lubell, M. The Oxford Handbook of Political Networks. New York: Oxford University Press. pp. 91-115.
14. Padgett, J.F. (2017) The emergence of organization and states. In: Victor, J.N., Montgomery, A.H. & Lubell, M. The Oxford Handbook of Political Networks. New York: Oxford University Press. pp. 59-91.
15. Osipov, V.S. (ed.) (2016) Institutsional'nyy analiz disfunktsiy gosudarstvennogo upravleniya ekonomikoy [Institutional analysis of dysfunctions of public administration of the economy]. Moscow: Infra-M.