Институт философии РАН
По ту сторону репрессивной гипотезы: власть над сексуальностью в теории Мишеля Фуко (Рождение инстинкта)
Голобородько Д.Б.
Аннотация
В русле генеалогического подхода Мишеля Фуко в статье исследуется появление и эволюция проблематики сексуальности, характерной для современного общества. Рождение современной сексуальности рассматривается через призму исторической и концептуальной эволюции подхода к понятию «безумия» в XIX веке: от представления безумия как ««болезни» к его представлению как ««опасности», и следовательно - от «альенистской» (alienus, чужой) концепции к концепции «секуритарной» (sйcuritй, безопасность). Основная гипотеза статьи состоит в идее, что история сексуальности начинается там, где заканчивается история безумия. В первой части статьи, основываясь на курсе лекций Фуко в Коллеж де Франс под названием «Анормальные», анализируется понятийный переход от человеческого ««монстра» (крайняя фигура исключения в концепции Фуко) и идеи монструозности отклонения к понятию «анормального» (который заменяет «монстра» в процессах трансформации власти). Переход рассматривается на примере эволюции медико-судебной экспертизы и уголовной психиатрии. В этом аспекте рассматривается знаменитое «дело Генриетты Корнье» («безосновательное преступление», или «преступление без разума») и рождения понятия ««инстинкта».
Ключевые слова: власть, безумие, альенизм, сексуальность, монстр, анормальность, разум, психиатрия, медико-судебная экспертиза
Abstract
Beyond the repressive hypothesis: the power over sexuality in Michel Foucault's philosophy. Part 1: the birth of instinct
Goloborodko D., Institute of philosophy RAS
In the same line of Michel Foucault's genealogical method, this article investigates the appearance and evolution of the question of sexuality inherent in contemporary society. The birth of the contemporary sexuality is examined through the lens of the historical and philosophical evolution of the approach to the notion of “madness”: from its understanding as an “illness” to its perception as a “danger” and therefore from the alienist conception to the security conception. The general hypothesis of this article is that the history of sexuality begins precisely where the history of madness ends. In the first part of the article, based on the lectures given by Foucault at the Collиge the France known by the title Abnormal, we analyzed the conceptual shift of the “human monster” (the extreme image of exclusion) and of the idea of monstrosity of deviance, towards the notion of “abnormal” (which takes the place of the “monster” in the transformation of power). This shift is examined through the example of the evolution of forensic evaluation and criminal psychiatry. From this perspective, the case of Henriette Cornier (the “crime without reason”) and the pertaining birth of the concept of instinct are further examined.
Keywords: power, madness, alienation, sexuality, monster, abnormal, reason, psychiatry, forensic evaluation
Введение
В раннем исследовании Мишеля Фуко -- «Безумие и неразумие. История безумия в классическую эпоху» (1961) -- историко-политическая эволюция восприятия безумия заканчивается установлением в конце XVIII века «безумия» в качестве «душевной болезни», исключительно медицинского понимания его как болезни, как своего рода «естественного» отклонения в «природе». В подобном медикоклиническом представлении оказывалась полностью забыта первичная связь безумия с Неразумием (как «социальным» аспектом безумия), а именно - с тем моментом истории, когда безумному вменялась ответственность за его собственное «отклонение», от которого он должен был, так сказать, «очиститься», подвергаясь заточению (renfermement).
Несколько упрощая, можно сказать, что конечную точку в истории безумия ставит концепция альенизма, в которой безумие становится предметом лечения: безумный более не исключается, но он и не является своим собственным субъектом: его безумие ему более не принадлежит. Он чужд самому себе, «отчужден» (alienus, «чужой»): его когнитивные функции перекрыты функциями «аффективными», и это то,
что лишает его возможности быть самим собой (так же, как о перенесшем сильное эмоциональное переживание, мы говорим, что он «сам не свой»). Лишенный самого себя, безумный становится, таким образом, медицинским объектом. Именно в эпоху альенизма получают развитие исследования в области церебральной анатомии, направленные на поиск объяснения «душевных болезней».
Позднее, уже в XIX веке, представление «безумия» как «душевной болезни» замещается представлением его как «опасности», концепция альенизма сменяется концепцией «секуритарной» (sйcuritй, безопасность).
Но там, где заканчивается история безумия, начитается другая история. И мы попытаемся показать, что именно там начинается история сексуальности Этой идее о целесообразности истории безумия мы обязаны важной работе: Guillaume LE BLANC, La pensйe Foucault, Ellipses, 2014 (см. особенно с. 122-131)..
Чтобы прояснить этот тезис, мы обратимся вначале к знаменитому курсу Фуко «Анормальные» В русском переводе - «Ненормальные»., в котором сдвиги понимания безумия в XIX веке представлены в интерьере эволюции судебно-медицинской экспертизы, а затем перейдем к анализу «Воли к знанию».
Особый интерес в рамках нашего анализа представляет сюжет, к которому Фуко обращается в своих «Лекциях», где он показывает, как в судебной психиатрии и практике наказания происходит переход от персонажа «монстр» к персонажу «анормальный», в котором в определенном смысле находит отражение процесс трансформации власти.
Здесь не лишне будет напомнить, что «монстр» представляет в фукианской теории крайнюю фигуру исключения. В лекции от 29 января 1975 года Фуко показывает, в какой степени прежде всего именно этнология способствовала выявлению двух монструозных фигур: кровосмесителя и антропофага. Так, проблема тотемизма в антропологии выводит на проблему инцеста и его запрета, которые связаны с невозможностью выбирать супруга или супругу внутри своего племени, помеченного свойственным ему тотемом. Подобным же образом инцест оказывается центральным концептом фрейдовского психоанализа, в рамках концепции комплекса Эдипа, фиксирующем бессознательное влечение ребенка к инцесту. Фуко в этой лекции идет еще дальше, замечая, что в особой обстановке, порожденной Французской революцией, в период торжества буржуазной мысли, появляются две фигуры монстров, имеющих отношение к инцесту и антропофагии. С одной стороны - это деспот, -- тот, кто злоупотребляет своим положением и властью (подобно тому, как отец злоупотребляет своей властью над детьми), с другой -- это восставший народ, ассоциируемый с каннибализмом, «преступлением голодных».
«Два великих монстра, которые не смыкаю глаз над областью аномалии и которые до сих пор еще не уснули, -- в чем убеждают нас этнология и психоанализ, -- есть не кто иные, как два великих субъекта запретного потребления: король- кровосмеситель и народ-людоед» Фуко М. Ненормальные. Курс лекций, прочитанный в Коллеж де Франс в 1974-1975 году. СПб.: Наука, 2005. С. 133 (Перевод исправлен нами. - Д.Г.)..
Лекция от 5 февраля 1975 года начинается с того, что Фуко возвращается к этим двум фигурам монстров -- кровосмесителю и антропофагу. Он замечает, что нет ничего удивительного в том, что в начальный период развития психиатрии и, в частности, психиатрии уголовной, который можно датировать началом XIX века, когда буржуазное мышление восторжествовало и получило власть, именно эти двум монструозным фигурам придается наибольшее значение. Однако он сразу же настаивает на том, что потенциал этих двух фигур и, говоря более широко, потенциал самого принципа монстра, обнаруживает в значительной степени свою исчерпанность: сексуальность генеалогический фуко
«<...> в конце XIX века монструозный персонаж если еще и появляется (а он таки появляется), то предстает не более, чем преувеличением, экстремальным проявлением внутри общего поля аномалии, которая теперь и составляет повседневный хлеб психиатрии, с одной стороны, и криминальной психологии, уголовной психиатрии, с другой». Там же. С. 139-140. (Перевод исправлен нами. - Д.Г.).
Это ослабление и даже стирание фигуры монстра не происходит, однако, без последствий. В высшей степени примечательно, что криминальная психиатрия следует этому общему движению, в ходе которого происходит последовательное исчезновение монструозных фигур кровосмесителя и антропофага, и что она начинает обращаться к полю а-нормальности, которое будет отныне занимать психиатрию и которое будет выражаться в том, что анализу и исследованию подвергнутся, как говорит нам Фуко, «дурные привычки, мелкие пороки, ребяческие выходки» Там же. С.. 140..
Очевидно, что в отношении всего этого мы не можем более говорить о чудовищности или о монструозности. С этого момента мы вступаем в поле анормального или а-нормальности. Происходит смещение, которое, настаивает Фуко, не является результатом «утончения» техник психиатрии (вроде развития психотехник или невропатологии): этот переход от «монстра» к «анормальному» предшествует выработке этих техник, а не наоборот. «А-нормальный» выступает, таким образом, наследником «монстра», наследником-опустошителем, который полностью занимает место своего предшественника. Но, в то же время, «а-нормальный» является новой фигурой власти (а точнее - фигурой «власти-знания», как говорит Фуко), вносящей в тему исключения новые элементы.
В лекции от 5 февраля 1975 года, кратко упомянув двух других «великих монстров-основоположников криминальной психиатрии», которыми являются Папавуан и тот, что обозначен именем «женщина из Селесты» В действительности Саломея Гиз была матерью, которая в 1817 году убила своего ребенка, оторвала ему правое бедро и сварила его с капустой. Она была признана «безумной во имя предохранения достоинства человечества» (см. в: Jacqueline VORBURGER, «Justiceetfolie», revue
Diagonales 94, juillet-aoыt 2013). (два случая детоубийства), Фуко разбирает дело Генриетты Корнье. С его точки зрения, в этом деле «кристаллизовалась проблема преступной монструозности»1, поскольку был задействован механизм, который, он считает, «очень важен не только для истории анормальных, не только для истории криминальной психиатрии, но и для истории психиатрии вообще, а в конечном счете и для истории гуманитарных наук в целом». Заметим, что эти три монстра все еще вписываются, согласно Фуко, в тему антропофагии, «фантазма пожирания», а также «фантазма цареубийства»8.
Фуко выделяет отдельно случай Генриетты Корнье, поскольку он, по его мнению, касается совсем другой области, чем случай «женщины из Селесты» или дело Папавуана. В случае «женщины из Селесты», Саломеи Гиз, крестьянки, убитой нищетой, психиатрическое измерение дела -- преступление матери, совершенное по отношению к своему ребенку, оказалось вытесненным иным элементом, который был внесен в это преступление, -- преступлением антропофагии, то есть преступлением, совершенное от голода9, который свирепствовал то время в Эльзасе.
Подобным же образом юридическо-психиатрическое измерение дела Папавуана было нейтрализовано, согласно Фуко, тем, что убийца утверждал, что узнал в детях, которых он убил на одной из дорог Винсенского леса, двух детей королевской семьи. С этого момента Луи-Огюст Папавуан принимается за личность, подверженную бреду.
Случай же Генриетты Корнье - более сложен, поскольку ни «вменение разума»(«/ 'assignation de raison»), ни «вменение безумия» («/ 'assignation d efolie»)w оказываются неспособны ухватить смысл этого дела.
Чтобы не создавать ложных пересказов, воспроизведем это дело так, как оно рассказано Фуко:
«Еще молодая женщина, имевшая детей, однако бросившая их и сама тоже брошенная первым мужем, устраивается служанкой в несколько парижских семей. И однажды, уже после нескольких угроз покончить с собой и приступов уныния, Генриетта Корнье является к своей соседке и говорит, что может присмотреть за ее совсем маленькой, а именно восемнадцатимесячной [rectius: девятнадцатимесячной] дочерью.
Соседка колеблется, но в конце концов соглашается. Корнье отводит девочку в свою комнату, затем, вооружившись заранее подготовленным большим ножом, перерезает ей горло, четверть часа проводит перед телом ребенка: с одной стороны -- туловище, с другой -- голова; и когда мать возвращается за своей дочерью, говорит ей: “Ваш ребенок умер ”. Мать, встревоженная, но не верящая, пытается войти в комнату; Генриетта Корнье же берет свой фартук, заворачивает в него голову Там же. С. 141. (пер., исправленный нами) Там же. Фуко уточняет, однако, в начале курса от 12 февраля 1975 года, что данный элемент в конечном счете не будет принят во внимание и что «женщина из Селесты» будет оправдана: «если я говорил вам, что ее осудили, то это ошибка: она была оправдана. Это решение изменило многое в ее судьбе (хотя и никак не изменило судьбу ее дочери), однако, по большому счету, не меняет того, что я хотел сказать вам об этом деле, в котором мне показалось важным то, с какой настойчивостью пытались отыскать систему интересов, которая позволила бы понять преступление и, при необходимости, считать его наказуемым». (Там же. С.. 170) Там же. С. 142 (пер., исправленный нами). девочки и выбрасывает в окно. После чего замирает, и несчастная мать спрашивает ее: “Почему?”. Та отвечает: “Такова идея”. И практически ничего большего от нее добиться не удалось» Там же. С.. 142. Там же. С. 143 (пер., исправленный нами)..