В примечаниях же к более позднему изданию произведений Будетлянина составитель уточняет: «здесь сравнение графического образа гор с принципом записи граммофонной пластинки (здесь курсив наш. -М.Г.)» [13. С. 657].
Однако нам интересен не только способ фиксации очертаний гор, но и собственно оформленные гласные звуки, «мелодический рисунок», запечатленные поэтом. В поэме «Шествие осеней в Пятигорске» читаем:
Грозя убийцы лезвием,
Трикратною смутною бритвой,
Горбились серые горы <...>
Это Бештау грубой кривой,
В всплесках камней свободней разбоя,
Похожий на запись далекого звука,
На А или У в передаче иглой И на кремневые стрелы Древних охотников лука.
[5. Т. 3. С. 329.]
Изолированная пятиглавая гора Кавказских Минеральных Вод Бештау (от тюрк. «пять гор») (4) метафорически представляется «в виде в виде записи гигантской граммофонной иглой звуков А или У» [11. С. 685].
Мы не можем не согласиться с тезисом М.В. Панова, который, приводя пример «сдвига-сравнения» в этой поэме, фиксирует: «как в звуковом ярусе, так и здесь, сдвиг смягчен, между частями сдвига перекинут мост, один или два признака <.. .> пример такого сравнения: “На почерке звука жили пустынники. / Жилой была горная голоса запись.”» [14.С. 317].
Таким образом, в метафорически «сдвинутых» протуберанцах и зубьях «мелодических» горных вершин, в форме нестандартной фиксации нот узнается сложная архитектоника, воплощенная в физическом звучании, и/или наоборот - живая мелодия, схематизированная в аппликатурах на своеобразном нотном стане текста [9]. Звуки запечатлевают сами себя (форма принятия «коммуникантом» фонетических сигналов): «Жилою была <...> голоса запись».
Немаловажно, на наш взгляд, отметить, что почти через 13 лет у эстетического «оппонента» Хлебникова - поэта О. Мандельштама - в стихотворении, тонко характеризующем поэтический космос символиста А. Белого и посвященном его памяти, мотивы звучащих (музицирующих и поющих) гор получают музыкально-симфоническое воплощение:
Он дирижировал кавказскими горами И, машучи, ступал на тесных Альп тропы И, озираючись, пустынными брегами Шел, чуя разговор бесчисленной толпы.
[15.С. 405.]
Полагаем, что это амплуа «дирижера кавказскими горами» не в меньшей степени применимо и к автору поэмы «Шествие осеней в Пятигорске». В стихотворении «Моряк и поец», написанном в том же году, что и поэма, «Первый Председатель Земного Шара» (самоопределение поэта) вопрошает:
Скажи, ужели святотатство Сомкнуть, что есть, в земное братство?
И, открывая умные объятья,
Воскликнуть: звезды - братья! горы - братья! боги - братья!
[5. Т. 2. С. 179.]
Здесь «дирижерское» восклицание прямым образом снимает всякую иерархию вселенских сущностей (горы представлены в их магистральном ряду), восходящую к представлениям Платона (диалог «Послезаконие») о «силах, братски родственных между собой» [5. Т. 2. С. 549]. Таким образом, нетрудно «услышать» партитуру «симфонии», заключенной в космический масштаб сопряжения геогностического кода и утопии Хлебникова.
Продолжая развертывание интересующего нас мотивного ряда, обратим внимание на следующий фрагмент из знаковой для всего творчества Будетлянина поэмы «Каменная баба»:
И снежной вязью вьются горы,
Столетних звуков твердые извивы.
И разговору вод заборы Утесов, сверху падших в нивы.
[5. Т. 3. C. 195.]
М.И. Панов указывает: «Очертания горного хребта и кимограмма звука по очертанию похожи» [14.C. 317]. Обратим внимание на весьма характерный медицинский термин, используемый ученым, - «кимограмма».Кимограмма понимается как овеществленный результат кимографии (от греч. kyma- волна и grapho- пишу) - метода регистрации физиологических процессов в живом организме [16.C. 112] (5).
Таким образом, перед исследователем возникает художественный феномен как бы осмысленной речи (живого голоса) «поющих гор», которую природа разными способами будто бы пытается записать, то есть создать своего рода парадоксально бытующий и фиксирующий сам себя звук (кимо- грамму) - своеобразную «фонограмму», где звуковая дорожка замкнута в себе и на себя, но «начертана» по принципу записи сигнала на аналоговый носитель.
Итак, мы видим, что в хлебниковской поэтической системе (при взгляде с «дирижерского пульта» творца) контуры гор генерируют некие письмена - фонетические элементы музыкальной ткани коррелируют с буквенными начертаниями.
Это, в свою очередь, приводит к формированию ситуаций звукобуквенного изоморфизма, характерных для традиции архаических практик, однако рождающих у «меродателя» уже новый геологический миф, когда мифологизация объектов масштабируется в пространстве гиперсемиотических толкований.
При этом следует отметить, что обращенность к этим практикам обнаруживается и в мифопоэтике, казалось бы, чуждого Хлебникову русского символизма, а будетлянские прозрения парадоксально резонируют с моделями репрезентаций горных структур и «космической символики» в мотивной системе поэтов этого направления: «“Выси гор”<...> суть одновременно цель и средство обозрения, а также и эквивалент высоким космическим, небесным символам (курсив наш. - МГ.)» [17.C. 579-580].
Однако при всей разнице оптической перспективы и исходных «точек зрения»: «Горы - либо объект созерцания (снизу, с земной позиции), либо исходные точки некоего визионерского обзора, поднимающего poetavates над земным и в идеальном случае позволяющего осмыслять земное subspecieaeternitatis»[17.C. 579].
Расширяя геогностический контекст эпохи, обратим внимание на отталкивание/сближение хлебниковского письма с идиостилем М. Цветаевой: в мифопоэтике поэтессы, позиционировавшей себя вне направлений и школ, мотив «горы» также становится одним из ключевых. Вспомним написанный зимой 1924 г. знаменитый «пражский» (акцентируется геопоэтика Запада в отличие от хлебниковского Востока!) текст «Поэма Горы» [18.C. 24-30].
Пронизанный романтическими коннотациями образ горы становится своеобразным символом «лавинности» любви, чувственной «укорененности» природы человека. Противопоставляя геологические образования морской стихии, автор поэмы сообщает: горы «благодарны (божественны)» (из письма к Б.Л. Пастернаку) [18.С. 776], и декларирует: «Гора - “верх земли и низ неба” <...>Гора - в небе» [18.С. 776].Геогнозис, постижение «горного» кода у Цветаевой эксплицируется также на уровне рифмы и лексико-фонетической игры: гОре/горЕ, читаем в «Посвящении к поэме»:
Вздрогнешь - и горы с плеч,
И душа - горе.
Дай мне о горе спеть:
О моей горе.
<...>
Дай мне о горе спеть На верху горы.
[18.С. 24.]
Укажем, что древнерусское наречие «ГорГ» обозначает «вверх, вверху, высоко» [19.С. 364], возможно, отсюда - антиномичность «горнего» и «дольнего» миров, столь существенная как для Цветаевой, так и для В. Хлебникова:
Горы денег сильнее пушинка его.
И в руке его белый пух, перо лебедя,
Лебедем ночи потерян,
Когда он летел высоко над миром,
Над горой и долиной.
[5. Т. 3. С. 293.]
Таким образом, поэтика геогностической образности в парадигме мифопоэтических систем эпохи фиксируется в идиостилях весьма разных и зачастую эстетически чуждых друг другу авторов.
Заключение
Итак, уже в дореволюционный период в творчестве В. Хлебникова появляются мифопоэтические мотивы, структурно и типологически близкие феномену «поющие горы» (мы назвали их «геогностическими»). Однако наиболее полно они раскрываются на позднем этапе его творческих прозрений (в 1919-1922 гг.). Четко определен объективированный источник звука и названы детерминирующие его конкретные геологические образования (горы Бордо и Бештау). Выдвигается положение о том, что сложно оформленный и обладающий мифопоэтическим напряжением мотив «пение гор» (и его варианты) в значительной степени реализуется в парадигме автокоммуника-тивной модели.
Добавочные коды, характерные для функционирования автора в рамках системы «Я - Я», продуцируются формой и ритмом очертаний геологических объектов и развертываются в представленном мотиве. Однако «гора» - это и самостоятельный коммуникант в автокоммуникативной системе, он конфигурируется в ролях как источника звука или «тишины» (как некоего сообщения), так и их фиксатора и анализатора (в том числе и собственно рецепторноаналитического аппарата), то есть в функциях направляющей и воспринимающей сигнал сторон. Такая стратегия приводит к репликации цепочек и уровней кодов, актуализации обновленных мифологем и мотивов.
Показаны некоторые интертекстуальные связи и резонанс мотивов в поэтическом творчестве важнейших фигур русского модернизма.
Примечания
1. В этом контексте обозначенные мотивы у «раннего» Хлебникова заслуживают отдельного изучения.
2. Термин «геогнозия» в «объяснительном» словаре А.Д. Михельсона трактуется как «наука о составе и строении земной коры» [4]. Здесь же отметим, что продуктивным в перспективе могло бы стать исследовательское «приближение» к гумбольдтианскому пониманию терминов «геогнозия» и «геогнозис».
3. Иная, контоминированная редакция этого текста представлена в книге «Творения» под заглавием «Тиран без Тэ» [11.С. 348-358].
4. Еще один конкретный геологический объект, становящийся «субъектом» коммуникации и одновременно выступающий в инструментальной функции - это Гаури-занкар (вершина, находящаяся в гималайской горной системе). В «эпистолярном» манифесте «Письмо двум японцам» (1916 г.) читаем: «...вырвем в лесу сосну, обмакнем в чернильницу моря и напишем знак-знамя “Я - Азия”. У Азии своя воля. Если сосна сломится, возьмем Гауризанкар» [5. Т. 6. Кн. 1. С. 255]. Этот же вершинный объект позднее (в 1918 г.) упоминается в работе «Азия как освободительница мира». Как поясняет А.Е. Парнис: «В то время гора Гауризанкар считалась самой высокой горой в мире» [20.С. 341].
5. Соответственно, прибор, настроенный на фиксацию динамики изменений этих процессов и ритмов, носит называние «кимограф» [16]. Это техническое устройство уместно соотнести с фонографом, который в начале ХХ в. использовался в исследованиях в области экспериментальной фонетики: Хлебников интересовался исследованиями в области фонологии и был знаком с пионерскими работами знаменитого лингвиста Л.В. Щербы.
Список литературы
1. Поповский А.А. Концепты горы и камня в поэме В. Хлебникова «Труба Гуль-муллы» // Вестник Астраханского государственного технического университета. 2006. № 5 (34). С.132-136.
2. Ханинова Р.М., Топалова Д.Ю. Калмыцкая легенда о горе Богдо как один из источников поэмы В. Хлебникова «Хаджи-тархан» // Новый филологический вестник. 2017. № 4 (43). С. 150-159.
3. Горная энциклопедия: в 5 т. Т. 1 / под ред. Е.А. Козловского. М.: Советская энциклопедия, 1984. 560 с.
4. Михельсон А.Д. Объяснительный словарь иностранных слов, вошедших в употребление в русский язык, с объяснением их корней. По словарям: Гейзе, Рейфа и др. СПб. - М.: «Русская типография» А.О. Лютецкого, 1883. 764 с.
5. Хлебников В.В. Собрание сочинений: в 6 т. / под общ.ред. Р.В. Дуганова. М.: Изд-во «Дмитрий Сечин», 2013-2015.
6. Михалик Е.А.Метасюжет поэзии В. Хлебникова: преодоление разобщенности мира: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Пермь, 2010. 27 с.
7. Успенский Б.А. К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Избранные труды: в 2 т. Т. 2: Язык и культура. М.: Гнозис, 1994. С. 242-245.
8. Лотман Ю.М.Автокоммуникация: «Я» и «Другой» как адресаты (О двух моделях коммуникации в системе культуры) // Семиосфера. СПб.: Искусство-СПБ, 2000. С.163-177.
9. Ганин М.В. «Мера» как категория мифопоэтики В. Хлебникова: трансформация элементов: автореф. дис. ... канд. филол. наук. М.: РУДН, 2013. 21 с.
10. Соколова О.В. Стратегии автокоммуникации как поиск лица: Хлебников и неоавангард // Велимир Хлебников в новом тысячелетии. М.: ИМЛИ РАН, 2012. С. 342-352.
11. Хлебников В. В. Творения / сост., подгот. текста и коммент. В.П. Григорьева, А.Е. Парниса. М.: Советский писатель, 1986. 736 с.
12. Шараева Т.И. Культовые объекты калмыков: гора Богдо // Вестник калмыцкого института гуманитарных исследований РАН. 2017. № 4 (32). С. 43-48.
13. Хлебников В.В. Поэзия. Проза. Драматургия. Публицистика / сост. и коммент. А.Е. Парниса. М.: СЛОВО/SLOVO, 2001. 696 с.
14. Панов М. В. Сочетание несочетаемого // Мир Велимира Хлебникова: статьи, исследования (1911-1998). М.: Языки русской культуры, 2000. С. 303-332.
15. Мандельштам О.Э. Сочинения: в 2 т. Т. 1. Стихотворения. Переводы / сост. С. Аверинцев, П. Нерлер. М.: Художественная литература, 1990. 640 с.
16. Большая советская энциклопедия: в 7 т. Т. 3: Кварнер - Конгур. М.: Советская энциклопедия, 1973. 624 с.
17. Ханзен-Лёве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Мифопоэтический символизм. Космическая символика. СПб.: Академический проект, 2003. 813 с.
18. Цветаева М.И. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 3: Поэмы. Драматические произведения. М.: Элис Лак, 1994. 816 с.
19. Словарь древнерусского языка (ХТ-ХГУ вв.): в 10 т. Т. 2 / АН СССР, Ин-т рус. яз.; гл. ред. Р.И. Аванесов. М.: Русский язык, 1989. 494 с.
20. Парнис А.Е. «Евразийские» контексты Хлебникова: от «калмыцкого мифа» к мифу о «единой Азии» // Евразийское пространство: звук, слово, образ. М.: Языки славянской культуры, 2003. С. 299-344.