Нерепрезентируемость травмы через прямое личное говорение соотнесена в повести с официальным нарративом о войне. Он обнаруживает себя в упоминаниях о пионерах-героях, о каждом из которых надо было запомнить, какой он совершил подвиг и как погиб [Там же: 24], или в воспоминаниях некоего командира о деятельности партизанского отряда, читая которые Иван поразился, как ловко об этом рассказано в книге, -- он раньше не задумывался о том, что можно говорить весело о войне [Там же: 125--126].
Несмотря на то, что и в этих «официальных» версиях судеб пионеров-героев и истории тышинскихпартизанов нет ничего веселого и легкого, они между тем отчетливо противопоставлены тому, как переживают войну герои повести в своем собственном сознании. Воспоминания Мавки, Натальи и Ивана похожи скорее на «вспышки»: эмоционально переживаемое прошлое никак не складывается в линейное повествование, оно подвержено разрывам и «блокаде слова» (см. эпизод с жеребенком), тогда как официальные версии гладки, непротиворечивы, прочно структурированы и ориентированы в первую очередь на связность рассказа о прошлом, его репрезентируемость. Логика этого сопоставления соотносима с разницей между внутренней и внешней памятью, или, точнее, автобиографической памятью и исторической памятью в концепции М. Хальбвакса, в которой история представляет прошлое «в сокращенной и схематичной форме» [Хальбвакс 2005], является описанием ушедших событий, потерявших свидетельство очевидца. Это описание, не распознающее следы «невыразимой» травмы и потому сосредоточенное на реконструкции событий и акцентировании идеологически важного. Память же напрямую связана с личным опытом, живым свидетельством, существующим в настоящем и сохраняющим самые незначительные мелочи и детали.
П. Нора, описывая отрыв истории от памяти, указывает, что память «открыта диалектике запоминания и амнезии, не отдает себе отчета в своих последовательных деформациях, подвластна всем использованиям и манипуляциям, способна на длительные скрытые периоды и внезапные оживления», это всегда «актуальный феномен», который «питается туманными, многоплановыми, глобальными и текучими, частичными или символическими воспоминаниями, она чувствительна ко всем трансферам, отображениями, запретам или проекциям», тогда как история всегда реконструирует то, чего больше нет, это «интеллектуальная и светская операция», «репрезентация прошлого» [Нора 1999: 20].
В произведении Басовой память о прошлом туманна и текуча, она фиксируется не только (и не столько) в словах. Примечательно, что в повести вообще мало прямой речи, «изображенного» слова. Как уже было отмечено, Мавка, Наталья, даже Иван много вспоминают -- но никогда не говорят о своих воспоминаниях: взрослые молчали, а изневольныхпроговорок их, как ни старайся, не складывалась общая картина жизни [Басова 2017: 166], -- так думает Ирка. В этом контексте избранная автором форма повествования, где все самое важное уведено в несобственно-прямую речь, может быть рассмотрена одновременно и как форма психологизма, и как форма речи, указывающая на утаивание воспоминаний, свидетельствующая о невозможности и нежелании говорить о прошлом.
Тем не менее «блокада слова» не отменяет передачи памяти -- только иными, косвенными способами: например, через труднообъяснимые, но легко передающиеся страхи старшего поколения. Так, Ирка замечает, что тетка Мавка не любит проходить мимо детского сада -- бывшей усадьбы, в которой Мавка и Наталья провели детство, и чтобы не вспоминать о теткином страхе, надо было никогда не думать о детсаде [Там же: 168]. Со страхами непосредственно связаны и семейные, домашние привычки (для Ирки и всех других внуков было само собой, что дед нет-нет да и нажарит семечек и созовет всех за стол, и чему он при этом радовался, как маленький, никто из внуков не думал [Там же: 82]), а также запреты и правила, которые нельзя нарушать. Бабка Наташа по какой-то причине не разрешает деду играть на мандолине еврейские песни, детям же категорически запрещено общаться с соседкой Онисьей, с ее детьми и внуками. Причина этого строжайшего запрета, за нарушение которого бабка Наталья может по-настоящему высечь и даже изгнать из семьи, детям не объясняется, поэтому предыстория отношений с предательницей- соседкой, из-за которой немцами были казнены несколько жителей Тыши, остается для Ирки и других внуков тайной.
Над этой расплывчатостью картины прошлого размышляет Ира, пытаясь прояснить, что ей делать со своей неполнотой знания, но ясным ощущением того, что «остаются следы», с которых нельзя сходить: Что-то происходило на Иркиных глазах. Танина бабушка была больна, и, может быть, она прямо сейчас умирала, -- и было ясно, что раньше тоже что-то происходило, от чего остались следы. И Ирке суждено было ходить по этим следам, не зная их, видя смутно, нащупывая кое-как, и оступиться нельзя было. Бабушка столько раз предупреждала ее: „Смотри, если ты с Ониськиной Танькой хоть слово скажешь -- откажемся мы от тебя, будешь не наша внучка“ [Там же: 171].
Ключевым для понимания этого странного процесса передачи «постпамяти» является образ младенца, однако автором не случайно используется «тышинский» вариант слова -- «немовля», то есть тот, «кто не молвит ничего. Не говорит. Ни слова сказать не может» [Там же: 171]. В контексте повести младенец отсылает не только к истории оккупации и предательства Онисьи, проговорившейся о ребенке в доме Натальи, но становится и метафорой молчания взрослых, страшный опыт которых никогда не облекается в слова, и метафорой смутной и необъяснимой тревоги следующих поколений, которые ждут объяснений и для которых прошлое так и не складывается в единую картинку.
В «Следах» именно Ира пытается соединить противоположное, именно она смутно осознает, что какие-то воспоминания взрослых, почему-то определяющие и ее жизнь в настоящем, существуют в постоянном разрыве между необходимостью помнить о них и их забыть. В повести эта диалектика забывания и воспоминания приходит к ней через осознание правильности- неправильности всего происходящего: правильно помнить о прошлом до «седьмого колена», как настаивает бабушка Наталья, но правильно и то, что говорит Онисьина внучка Танька: «мы (третье поколение. -- О. Б.) и вовсе не жили тогда, как мы можем судить?» [Там же: 172].
Вместе с тем у Басовой смутная тревога переданной, но не осознанной ни первым, ни третьим поколениями травмы лечит-ся/переживается благодаря тому, что дед Иван называет «хистом» -- даром что-то очень хорошо делать, тягой к чему-то. У Мавки это -- вышивание, у Иры -- рисование (причем манеры их похожи -- обе используют широкие штрихи-стяжки), у Ивана -- музыка (и у Радика, внука, тоже), у Натальи -- умение (настоящее искусство!) «тупать» -- жить и выживать в самых сложных обстоятельствах, и заставлять выживать других. Наследование травмы компенсируется и наследованием таланта -- и это, пожалуй, единственное, что уравновешивает в повести мучительное бессловесное переживание прошлого.
В отличие от книг О. Громовой и О. Колпаковой, в которых исторические события, пережитые ребенком, как бы «восстановлены» и целостно представлены в художественно-документальных нарративах, повесть Басовой буквально тематизирует сам процесс передачи «постпамяти» и показывает, как следы прошлого «мерцают» в настоящем, проявляя себя практически во всем -- и в отношениях с окружающими, и в неуловимых особенностях языка, и во многом другом. В этом смысле, как кажется, точной по отношению к поэтике книги оказывается исследовательская метафора Анастасии Уланович, описывающая память второго поколения через понятие «призрачных образов». В фотографии этот термин используется для «обозначения двух или более фотографических изображений, которые накладываются друг на друга (чаще всего случайно) и чье совпадение на фотобумаге создает жуткий для зрителя эффект» [Ulanowicz 2013: 5]. Память второго поколения предполагает «слияние образов прошлого и настоящего», а фигура призрака одновременно подчеркивает соположен-ность и «тревожный разрыв» [Ulanowicz 2013: 5] между ними.
Этот эффект ассоциаций и диссоциаций прошлого и настоящего в значительной степени определяет и архетиктонику книги Басовой, и авторскую концепцию памяти, и коммуникативную стратегию книги.
С точки зрения архитектоники, свойственная повести нелинейность повествования, кочующего между временами, между пространствами (другим городом, в котором живет и учится Ирка, Тышей периода войны и Тышей современной), между голосами героев, позволяет проследить судьбы разных персонажей и в то же время демонстрирует, как соединяются и накладываются друг на друга «сейчас» и «тогда».
Что касается коммуникативной стратегии текста, то колебания между точками зрения разных субъектов сознания, возникающие образные переклички, неточные рифмы между событиями и судьбами людей усложняют структуру текста и -- как следствие -- делают более сложной ее адресацию. Текст повести (предназначенный, как отмечено издателем, детям и подросткам) оказывается настолько многосубъектным, а повествовательная схема настолько сложной, что книга выглядит, скорее, книгой для «молодых» (и не только молодых) взрослых.
Произведения О. Громовой, О. Колпаковой, Е. Басовой могут быть рассмотрены как постпамять второго поколения -- как эстетические попытки установить «свои отношения с прошлым» [Лозинская 2015]. Однако если «Сахарный ребенок» и «Полынная елка» настаивают на возможности рационального диалога между представителями разных поколений и ключевая роль в нем отводится именно взрослому, то повесть «Следы» фиксирует, скорее, «предательство» языка. Разговор о травмах прошлого заменен здесь непрямыми способами передачи опыта, а работа с семейной памятью является уделом и ответственностью ребенка: именно ему предстоит увидеть и понять, что прошлое не может быть восстановлено, и в то же время уловить и осмыслить призрачные следы этого прошлого.
ПРИМЕЧАНИЯ
[1]. Интересно, что исторические комментарии к книге появились при ее переиздании в 2015 г. издательством «Самокат» (комментарии подготовлены И. Бернштейном и А. Демьяненко).
ЛИТЕРАТУРА
1. Басова Е. Следы. -- СПб. ; М. : Речь, 2017. 176 с.
2. Громова О. Сахарный ребенок: история девочки из прошлого века, рассказанная Стеллой Нудольской. Люди. События. Факты. -- М. :КомпасГид, 2018. 216 с.
3. Колпакова О. Полынная елка. -- М. :КомпасГид, 2018. 88 с.
4. Лозинская А. «Стыд, подозрение и ностальгия» : интервью с Эрнстом ванАльфеном / А. Лозинская -- Текст : электронный. 2015. 6 нояб. URL: https://urokiistorii.ru/article/52921 (дата обращения: 12.08.2019).
5. Нора П., Озуф М., Пюимеж Ж. де, Винок М. Франция- память / пер. с фр. Д. Хапаевой ; науч. коне. пер. Н. Копо- сов. -- СПб. : Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. 328 с.
6. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память /
М. Хальбвакс. -- Текст : электронный // Неприкосновенный запас. № 2--3 (40--41). URL: https://magazines.gorky.media/ nz/2005/2/kollektivnaya-i-istoricheskaya-pamyat.html (дата
обращения: 12.08.2019).
7. Хирш М. Что такое постпамять / М. Хирш ; пер. К. Харланова. URL: https://urokiistorii.ru/article/53287 (дата обращения: 12.08.2019). -- Текст : электронный.
8. Холостова Т. Время и литература // Девочка перед дверью / М. Козырева. -- Ленинград : Детская литература, 1990. С. 1--13.
9. Hirsch M. TheGenerationofPostmemory // PoeticsToday. 2008. No 29:1. P. 103--128.
10. Ulanowicz A. Second-GenerationMemoryandContemporaryChildren'sLiterature: GhostImages. -- NewYork ;London : Routledge, 2013. 262 p.
REFERENCES
1. Basova E. Traces. -- St. Petersburg ;Moscow : Speech, 2017. 176 p. [Sledy. -- SPb. ; M. : Rech', 2017. 176 s.]. -- (InRus.)
2. Gromova O. SugarChild: theStoryof a GirlfromtheLastCentury, ToldbyStellaNudolskaya. People. Events. Facts. -- Mosow :CompassGuide, 2018. 216 p. [Sakharnyyrebenok: istoriyadevochkiizproshlogoveka, rasskazannayaStelloyNudol'skoy.Lyudi. Sobytiya. Fakty. -- M. :KompasGid, 2018. 216 s.]. -- (InRus.)
3. Kolpakova O. WormwoodTree. -- Moscow :CompassGuide, 2018. 88 p. [Polynnayaelka. -- M. :KompasGid, 2018. 88 s.]. -- (InRus.)
4. Lozinskaya A. “Shame, SuspicionandNostalgia”: interview
withErnstvanAlphen / A. Lozinskaya -- Text :electronic. 2015. 6 Nov. [«Styd, podozrenie i nostal'giya» :interv'yu s ErnstomvanAl'fenom / A. Lozinskaya -- Tekst :elektronnyy. 2015. 6 noyab]. URL: https://urokiistorii.ru/article/52921 (dateofaccess:
12.08.2019).
5. Nora P., Ozuf M., PyuimezhZh. de, Vinok M. France- memory / transl. fromFrenchby D. Hapaeva ;scientificconsultationoftranslator: N. Koposov. -- St. Petersburg :PublishingHouseofSt. Petersburg. Univ., 1999. 328 p. [Frantsiya-pamyat' / per. s fr. D. Khapaevoy ;nauch. kons. per. N. Koposov. -- SPb. :Izd-vo S.-Peterb. un-ta, 1999. 328 s.]. -- (InRus.)
6. Khal'bvaks M. CollectiveandHistoricalMemory / M. Kha-
l'bvaks. -- Text :electronic // InviolableStock. No. 2--3 (40-- 41). [Kollektivnaya i istoricheskayapamyat' / M.Khal'bvaks. -- Tekst :elektronnyy // Neprikosnovennyyzapas. № 2--3 (40-- 41)]. URL: https://magazines.gorky.media/nz/2005/2/kollek
tivnaya-i-istoricheskaya-pamyat.html (dateofaccess:
12.08.2019).
7. Hirsch M. WhatisPost-memory / M. Hirsch ;transl. K. Har- lanova. [Chtotakoepostpamyat' / M.Hirsch ;per. K. Kharlanova]. URL: https://urokiistorii.ru/article/53287 (dateofaccess: 12.08.2019). -- Text :electronic.
8. Kholostova T. TimeandLiterature // GirlattheDoor / M. Kozyreva. -- Leningrad :Children'sLiterature, 1990. P. 1-- 13. [Vremya i literatura // Devochkapereddver'yu / M.Kozyreva. -- Leningrad :Detskayaliteratura, 1990. S. 1--13]. -- (InRus.)
9. Hirsch M. TheGenerationofPostmemory // PoeticsToday. 2008. No 29:1. P. 103--128.
10. Ulanowicz A. Second-GenerationMemoryandContemporaryChildren'sLiterature: GhostImages. -- NewYork ;London : Routledge, 2013. 262 p.