В романтическом же отрывке как жанре русской поэзии XIX в. раскрывается иной взгляд на мир, другое видение жизни; здесь, как было отмечено нами выше, складывается содержание, указывающее на лирическую перспективу, обращённое в будущее, «неясность» духовного пути героя.
Для того чтобы конкретизировать сказанное, обратимся к сопоставлению стихотворений. Вначале рассмотрим «Осень (Отрывок)» («Октябрь уж наступил - уж роща отряхает...») А.С. Пушкина (П.О.) и «Кыйтга (Тэмам булмаган бер эсэремнэн)» - «Китга (Из незавершённого произведения)» Дэрдмен- да Настоящее имя - Рамиев Мухамметзакир Садыкович (1859-1921). Подробнее о его жизни и творчестве см., например, «Литературную карту Республики Башкортостан» (http://libmap.bashnl.ru/node/705). (К.Д., К.П.В.-Д.).
Известно, что своё произведение Пушкин написал в 1833 г. Основное содержание стихотворения занимают картины природы: лирический герой признаётся в своей любви к осени, которая дарит ему не только ощущение красоты («Люблю я пышное природы увяданье.» (П.О., с. 381)), но и вдохновение, творческие порывы:
И с каждой осенью я расцветаю вновь;
<...>
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят - я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн... (П.О., с. 381).
Одно из очевидных свойств отрывка здесь содержит в первую очередь указание на жанр в самом заглавии. Более того, художественное пространство стихотворения открыто в будущее, в произведении звучит мотив вечности. Это особенно ясно раскрывается в XI и XII строфах, в которых поэт описывает состояние творческого вдохновения («Душа стесняется лирическим волненьем.» (П.О., 382)), которое ассоциируется с движением корабля, рассекающего беспокойные волны. Наконец, в последней XII строфе намечена некая перспектива, подчёркнутая открытым финалом и графическим эквивалентом:
Плывёт. Куда ж нам плыть?
(П.О., с. 383).
Такая незавершённость стихотворения усиливает движение в будущее, обращая поэта к тому времени, которое видится ему неясным и трудным. Ответа на этот вопрос у автора нет.
Пробелом усиливаются возможности рефлексии о перипетиях творческой судьбы самого Пушкина. В апелляции к читателю (в том числе современному), в диалоге с ним внимание к вечному, открывающему что -то новое и неизведанное в движении бытия отрывок приобретает более очевидные и твёрдые очертания.
«Графический эквивалент в отрывке может располагаться в любом месте текста и играть при этом жанровую роль. Неполная строка и многоточие как жанровые признаки отрывка значимы только в начальной или финальной позиции», - подчёркивает Е. Зейферт [1, с. 51]. Черты отрывка, по наблюдениям исследователя, заметны и в пушкинском «Вновь я посетил...» (1835):
...Вновь я посетил
Тот уголок земли, где я провёл
Изгнанником два года незаметных. (П.В., с. 443).
Это стихотворение посвящено размышлению о неумолимом движении жизни, течении времени, которое невозможно остановить. Известно, что оно написано в поздний период жизни Пушкина и связано с его последним приездом в Михайловское. Поэт как бы подводит философский итог своего пути. Он вспоминает прошлое, анализирует настоящее и обращается к будущему поколению («Здравствуй, племя младое, незнакомое!» (П.В., с. 444)).
В последней строфе стихотворения звучание мотива будущего неразрывно связано с представлением о цикличном потоке времени. Так, поэт выражает надежду, что память о нём сохранится в его внуках. Этот взгляд в будущее делает произведение завершённым, наделённым идеей о том, что является важнейшей ценностью человеческой жизни:
Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Весёлых и приятных мыслей полон,
Пройдёт он мимо вас во мраке ночи И обо мне вспомянет (П.В., с. 444).
Как видно из вышесказанного, начальное многоточие в стихотворении «Вновь я посетил.» создаёт ощущение отрывочности, мнимой незавершённости, обращённости в бесконечность, однако в смысловом плане это произведение концептуально и закончено. Большое значение в создании его цельности имеет выраженное «Я» поэта; оно, создавая сферу субъективного, определяет стройность и философичность всех размышлений о жизни, её быстрого движения, представления о потомках, родной природе. Поэт приходит к главному своему выводу, который особенно ярко звучит в заключительных строках.
Иной взгляд на поэзию, творчество и движение времени находим в стихотворении, написанном в 1908 г. татарским поэтом Дэрдмендом. Само заглавие «Китга (Из незавершённого произведения)» подчёркивает его отрывочность. Однако она, на наш взгляд, особенная.
Это произведение посвящено теме бессмертия искусства, которое основано на любви поэта к своему народу. Поэт, согласно Дэрдменду, подобно безумно влюблённому Меджнуну Трагическая история сошедшего с ума молодого арабского поэта Кайса ибн аль-Мулауваха (645-688), будучи весьма популярной на Ближнем и Среднем Востоке, в XII в. нашла отражение в творчестве Низами (Н.П.) и мн. др., должен разжечь в душах огонь:
Чэчен CYЗ дерлэрен, и килке мэгъмум,
Куцел жан-жирлэрен ачып, тохем кYм!
Бетен гомерец, итеп кумгэч Yзецне,
Итэрлэр хирзе жан кYмгэн CYзецне.
ТYген моцнар, туган кейлэрне койлэ,
Яныц, шэйда куцел кейгэнне сойлэ.
Агыз яшьлэрне, кыл тошлэрне ирва,
Бетен, жир-жир буй атсын нэхле сэYда?
Карацгы тен исэ якын, ераклар,
Хэзин кальбемне вакла - як чыраклар;
Гариблэр, шамчырак кYргэндэ юлда,
Дисеннэр, берзаман бар булган ул да... (К.Д.).
Этот текст с татарского языка на русский В.С. Думаевой-Валиевой переведён так:
Жемчугами слова, скорбное перо,
Разрыхливши душу, заложи зерно!
Когда, век свой кончив, в землю ляжешь сам,
Прорастёт из зёрен слово-талисман.
Изливая звуки родины святой,
Душу страсти жгучей остужая, пой.
Слезы проливая, орошаешь сны,
Да цветут по землям дерева любви!
Огонёк надежды засвети в ночи,
Из души иссохшей настругав лучин.
Бедный путник скажет, увидав огонь:
Был на этом свете некогда и он! (К.П.В.-Д.).
Однако в настоящей работе для большего понимания содержания данного произведения целесообразно дать подстрочник:
В волосы слов бриллианты вплетая и скорбным пером Открывая глубины души, сею зерно!
Схоронив себя полностью, словно всю свою жизнь,
Волшебством оберега души будет слово твоё.
Изливай мелодии души, напевая родные мотивы.
Сошедший с ума от любви, говори, что в душе накипело.
Слёзы лей, снам внимая своим,
Пусть наливаются соком, порхают по миру бабочки любви?
Но тёмная ночь так близка и длинна,
Скорбную душу мою утешай - жги лучины;
Утомлённые путники, отблеск огня, увидев в пути,
Скажут, что был когда-то и он... Здесь и далее подстрочный перевод наш. - А.Х.
Возникший в финале стихотворения образ огня имеет черты двуплановости, указывающие на суфийский код в художественном содержании. В восточной поэзии, как известно, огонь и связанный с ним мотив «горения» в пламени любви («Бетен, ^ир-щир буй атсын нэхле сэYДа» - «Порхают по миру бабочки любви») всегда выступал в своём символическом значении, передавая высокий смысл - познание Бога, Творца, который в соответствии с восточным мировосприятием обладает предельным (наивысшим) бытийным статусом. А.М. Саяпова об этом пишет, в частности, следующее: «Световой образ лежит в основе миропонимания суфизма: мир эманирует из Единого, как своего рода истечение от переполнения, но по мере переполнения его самое Единое ничего не теряет, а остаётся неизменным как свет» [10, с. 78].
Отсюда - ввиду двуплановости образа огня - иначе видится и тема поэзии в анализируемом произведении Дэрдменда. Мотив неизбежной смерти поэта здесь неразрывно связан с идеей бессмертия его поэзии, так как Слово, способное разжечь душу народа, согреть её, происходит от Бога, ведущего своего героя по пути жизни.
Последнее ясно подчёркивает образ «чужеземцев» (гариблэр), вернее - странников, путешествующих по свету, подобно Ашик-Керибу из одноименного восточного дастана См. одну из версий широко распространённого фольклорного сюжета, представленного русскоязычной среде М.Ю. Лермонтовым (Л.А.)., который в своём пути как бы связывает два мира - реальный и небесный, вечный. Одновременно создаётся представление об иллюзорности, непрочности мира, земного бытия, в котором ты случайно можешь оказаться чужим, стать странником, а с другой стороны, контрастируя с этим, поэт подчёркивает величие и неизменную силу Слова, способного спасти душу народа от тревог, пробудить любовь и желание жить!
Идея, метафорически звучащая в самом начале произведения, усилена в последних строках, где поэт утверждает: Слово, идущее от Бога, наделившего поэта, его творчество бессмертием, будет вечным в сердце народа вопреки движению человеческой жизни и времени.
Таким образом, в «Китга (Из незавершённого произведения)» Дэрменда проявляется одна из особенностей восточного жанра: в малой форме поэт запечатлевает то, что отнесено к вечному - миру Творца, любви к нему как основы всей жизни. Здесь также присутствует характерная монолитность, целостность стиха, а последние две строки (бейт) стихотворения, оформленные как сентенция, поэт выделяет графически, завершая многоточием.
Из приведённого выше анализа-сопоставления видно, что в стихотворении «Осень (Отрывок)» Пушкина, как и в его «Вновь я посетил...», преобладает субъективный мир лирического героя, в частности особенное, личностное ощущение жизни природы, цикличности времени. Подчёркнутое «Я» героя, его взгляд на поэзию и творческое вдохновение (особенно ярко это выражено в VIII-XI строфах «Осени (Отрывка)») вместе с тем не вводят в сферу того, что является незыблемым, устойчивым, равновесным, как у Дэрдменда. Пушкинская «Осень (Отрывок)» - это непринуждённый разговор с читателем, и последняя строфа, имеющая графические пробелы, которые указывают на лирическую перспективу и возможность продолжения стиха, сохраняет присутствие лирического героя в границах его земных и общечеловеческих устремлений. Вопрос «Куда ж нам плыть?» оказывается открытым и диалогичным (как перед миром, так и поэтическим вдохновением).
Интересно в этой связи сопоставление финальных строк стихотворения «Вновь я посетил», в котором отмечена та же особенность мировосприятия лирического героя, и «Китга (Из незавершённого произведения)» Дэрдменда. По смыслу они оказываются очень похожими. Как отмечалось выше, у татарского поэта, включённого в контекст суфийской лирики, и образ темной ночи, и образ огня преодолевают границы их прямого значения. Это символические образы, через которые поэт создаёт другое, мистико-религиозное содержание своего отрывка. Вечное по-своему начинает раскрываться в потенциальных смыслах этой малой формы. Что касается Пушкина, то в его произведении подчёркнуты ценность земного бытия и неумолимого движения жизни, которое меняет взгляды, чувства, делает их более зрелыми. Вместе с тем лирическому герою открывается то, что прежде не осознавалось как мудрость: стремление оставить после себя след в памяти будущего поколения. Отсюда обращение в последней строке к устаревшей форме «вспомянет» (не «вспомнит»!). Эта словоформа, будучи в сильной позиции, рождает у читателя представление о русской старине и тех её ценностях, которые не забываются вопреки движению времени.
В настоящем исследовании мы также исходим из того, что китга близка к другому восточному жанру, такому как парча (от перс. parce `кусок, отрывок'). Более поздний по происхождению, он особенно большое распространение получил в башкирской литературе, где закрепился термин парса, который, как отмечает Ф.Р. Абелгулзина, «применяется для обозначения небольшого по объёму поэтического или прозаического произведения, которое построено на основе одной небольшой художественной детали и характеризуется композиционной и тематической целостностью. Содержание парсы обычно бывает философского характера, в ней скрывается затейливое, хитроумное высказывание» [8, с. 9].
В четвёртом томе «Татарской энциклопедии», вышедшем в свет в 2008 г., можно увидеть следующую дефиницию:
миниатюрное стихотворение (дву- и трёхстишие) или небольшое по объёму прозаическое произведение, отражающее эмоциональное состояние, философскую настроенность, непосредственные впечатления автора (ТЭ, с. 585).
Парча, в отличие от китга, широко распространённого в ирано-таджикской и тюркской литературе средневековья, представляет собой более аморфное с точки зрения жанровых особенностей поэтическое или прозаическое произведение. Это объясняется, например, тем, что китга существовала наряду с другими канонизированными формами, такими как касыда, газель, рубаи, масневи и проч. Между тем в свободной от формальных условностей и требований парче проявились черты других неканонических произведений, близких к этому жанру: пословиц, поговорок, хикметов.
В силу того, что парча в большей мере, чем китга, освобождала автора от жёстких принципов поэтики стиха, мы полагаем, что этот жанр в определённой мере близок романтическому отрывку, имевшему место в русской поэзии «золотого века».
В татарской литературе начала XX в. особое место занимает поэтический цикл, написанный по впечатлениям от стихотворений М.Ю. Лермонтова Сагитом Рамиевым (Л.Ш.). Именно в форме парчи, отличной от жанровой природы произведений русского классика, татарский поэт выразил своё понимание его творчества.
В указанный цикл входят 4 парчи, каждая из которых являет собой вольную интерпретацию. Так, открывающее его стихотворение «Язам, язам...» («Пишу, пишу.») - это диалог с лермонтовским «В альбом» («Нет! - я не требую вниманья.») (Л.Н.).
Данное сочинение Рамиева философско-рефлексивного плана, но здесь нет ощущения внутреннего противоречия, разобщённости с миром:
Язам, язам гамьсез кулым белэн, Пишу, пишу беспечной своей рукой,