Казанский (Приволжский) федеральный университет, г. Казань, Россия
Отрывок, китга и парча: опыт сопоставительного изучения жанров
А.З. Хабибуллина
Аннотация
отрывок китга парча жанр
В статье предпринята попытка рассмотреть в сопоставительном аспекте три лирических жанра русской и татарской поэзии. Автором устанавливаются общие черты отрывка, китга и парчи, а также их уникальное содержание, обусловленное разными типами культур, художественными и языковыми традициями народов. Фактической основой исследования стали произведения русских классиков А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, А.А. Фета и татарских поэтов рубежа XIX - XX вв. Дэрдменда, С. Рамиева, Ш. Бабича. Проведённое исследование подтверждает тезис о том, что китга как жанр малой поэтической формы, восходящей к традициям восточной литературы, по сравнению с отрывком, навеянным романтическим духом, является более целостным и завершённым в смысловом плане произведением, в котором особое место занимают философские темы. Китга, равно как и близкий ему жанр парча, в своём внешнем облике и внутреннем идейном содержании несёт специфичные черты отличного от западного типа мышления, отражая стремление увидеть вечное в малом.
Ключевые слова: отрывок, китга, парча, сопоставительная поэтика, русская литература, татарская литература
Passage, Kitga, and Parcha: A Comparative Study of the Genres
A.Z. Khabibullina
Kazan Federal University, Kazan, 420008 Russia
Abstract
The lyrical genres of Russian and Tatar poetry (passage, kitga, and parcha) have been compared. It should be noted that in the modern study of literature, particularly in comparative studies, these forms have never been analyzed from the point of view of their similarities and differences. The purpose of the present paper is to clarify the essence of these genres in the light of comparative poetics, as well as to explain their unique properties based on the works of Russian classical writers (A.S. Pushkin and A.A. Fet) and Tatar poets of the early 20th century (Dardemand, S. Ramiev, and Sh. Babich). Our study confirmed that kitga as a genre of small poetic forms dating back to the traditions of the literatures of the East, if compared to the romantic passage, is more holistic and complete in terms of its meaning, in which philosophical themes and ideas hold a special position. In many ways, this feature of kitga poetics depends on the mindset of the Eastern poets: the eternal is revealed in the small, the single expresses the universal, i.e., an undoubted thing is perceived as the eternal law. In the romantic passage - a genre of classical Russian poetry - the idea of incompleteness, lyrical perspective, and being turned towards the future identified both the plot of works and their graphical organization. The latter is expressed through dots and graphic spaces in the first and last lines. This paper proves that in the Tatar literature another short form of poetry - the genre of parcha - is close to the romantic passage. Unlike kitga, it is more amorphous in the context of genre features; its graphicalorganization is also similar to the passage. In particular, the analysis of the lyric cycle of S. Ramiev's “Parchas of Lermontov's Poems” and Sh. Babich's short work “The Winds Blow” confirms this idea.
Keywords: passage, kitga, parcha, comparative poetics, Russian literature, Tatar literature
Насколько позволяет судить существующая на сегодняшний день научная литература, к вопросу о сопоставлении жанров, таких как отрывок, китга и парча, исследователи практически не обращались. Вместе с тем очевидным является тот факт, что данные формы разных национальных литератур имеют много общего. Рассмотрим вкратце то, что объединяет эти жанры.
Отрывок, как показывает проведённое Е. Зейферт исследование [1], занимает особое место в русской романтической поэзии XIX в. Говоря о неизвестных жанрах «золотого века», каждый из которых имеет свои особенности, отличающие от других форм, учёный-литературовед определяет отрывок «как стихотворный лирический жанр, а фрагмент - как жанр эстетико-философской прозы» [1, с. 32]. Следует сказать, что в отечественном литературоведении последний имеет два значения: 1) прозаический жанр; 2) композиционный приём [2, с. 74].
В отрывке как поэтическом жанре по-особенному организуется хронотоп. «Художественное пространство отрывка открыто в беспредельность, - подчёркивает Е. Зейферт. - Поэт тщательно “извлекает” отрывок из ткани материнского жанра, сохраняя или создавая специфический хронотоп отрывка» [1, с. 174]. К формальным признакам, иллюстрирующих мышление поэта, относится так называемая графическая нерасчленённость: пропуски или неполнота строк, замена словесного текста знаками (например, многоточия), отсутствие пробелов между абзацами. Последнее символизирует то, что поэт сознательно выбрал какую-то часть из целого, в философском плане передавая полноту отрывка как осколка бытия [1, с. 53].
Яркие образцы романического отрывка представлены в русской поэзии XIX в. Это стихотворения «Невыразимое (Отрывок)» («Что наш язык земной пред дивною природой?..») В.А. Жуковского (Жук.), «Осень (Отрывок)» («Октябрь уж наступил - уж роща отряхает...») А.С. Пушкина (П.О.), «Отрывок» («Три ночи я провёл без сна - в тоске.») М.Ю. Лермонтова (Л.О.) и др.
Вместе с тем не стоит забывать об отрывочности (в том числе умолчании) как композиционном приёме, который можно найти, например, у А.А. Фета, в частности, в его стихотворении «На кресле отвалясь, гляжу на потолок.» (Н.К.).
В основу данного произведения положена игра воображения, когда подвешенный над лампой кружок рождает зрительные и слуховые ассоциации, уносящие лирического героя в прошлое. Особенно эмоционально сильными видятся образы грачей, усиливающие тревогу и грусть:
Не в силах улететь и не решаясь сесть,
Грачи кружатся темным стадом. (Н.К, с. 301).
За ними вслед образ прекрасного лица той, которая до сих пор в сердце:
Нет, то не крыльев шум, то кони у крыльца!
Я слышу трепетные руки.
Как бледность холодна прекрасного лица!
Как шёпот горестен разлуки!.. (Н.К, с. 301).
Недосказанные, но точно очерченные образы, вырисовывающиеся из цепи случайных ассоциаций и глубоких воспоминаний лирического героя, позвол яют запечатлеть в стихотворении фрагмент. Здесь он подчёркнут многоточием во второй и третье строфах и зиждется на стремлении выхватить мгновение, точнее - момент, через который прошлое как будто заново рождается, приобретая черты некой иллюзорной, неясной перспективы (бесконечного).
Китга (тат. кыйтга) - жанр восточной литературы, который, подобно отрывку, был одной из распространённых поэтических стихотворных форм, в частности, у многих тюркских и арабо-персидских лириков.
Прежде чем говорить о китга в сопоставлении с произведениями русских поэтов XIX в., нужно отметить, что развитие этого жанра было подчинено иным традициям и формам художественного мышления. Так, очевидным для многих является тот факт, что восточное мышление более афористично и сентенциозно. В качестве примера можно взять одно из известных высказываний Омара Хайама (1048-1131) в форме рубаи:
Всё, что видим мы, - видимость только одна.
Далеко от поверхности мира до дна.
Полагай несущественным явное в мире,
Ибо тайная сущность вещей - не видна (Р., с. 48).
Весьма показательны также бейты Насира Хисроу (1004-1088):
Ты взвешивай слово на точных весах.
Бездумное слово - лишь ветер и прах (К.Ф.А, с. 96).
Этот ряд примеров может быть продолжен на материале тюркской литературы. Такие поэты, как Саиф Сараи (1321-1396), Акмулла (1831-1895) и др., в своём творчестве достаточно ярко выражают главное отличие Востока от Запада - видеть в малом большое, фокусируясь в этой связи на идеях, вызванных представлениями о неизменном и вечном (см. [3, с. 273-2744; 4, с. 1474]).
Указанная черта мышления обусловлена, как представляется, особым характером миропонимания, устройства природы. Так, Г.Э. фон Грюнебаум в ходе анализа средневековой арабской поэзии замечает непоследовательность в композиции лирических произведений. Он полагает, что восточный поэт, по сравнению с поэтом другой культуры и литературных традиций, большее внимание уделяет «исключительно отдельному стиху, выражению или абзацу в ущерб связному изложению целого» [5, с. 178]. И это неслучайно. В основе восточного мышления лежит убеждённость в дискретности мира, что имеет теологическое обоснование: Бог воссоздаёт мир в каждый из атомов времени, но только на момент продолжительности этого атома. Г.Э. фон Грюнебаум в связи с этим пишет: «Мир обладает длительностью, но не обладает непрерывностью, равно как и предсказуемым направлением “развития” (хотя откровение пророчит ему конец)» [5, с. 179].
Именно такое восприятие действительности отражено в литературе и понимании человека. В частности, последний считался состоящим из атомов и акциденций, а вера могла рассматриваться как сумма добрых дел. «Тенденция рассматривать мир как прерывный, с одной стороны, и концентрация на деталях и отдельных эпизодах, а не на связанности и завершённости композиции - с другой, порождена сутью ислама», - полагает Г.Э. фон Грюнебаум [5, с. 180].
Соответственно, в своём исследовании мы будем исходить из того, что китга как малый жанр восточной поэзии начиная с IX в. по-своему и в форме, и в содержании выражает подобное сознание.
Согласно А. Тамимдари, китга - «стихотворная форма, в которой первая мисра не имеет рифмы, а каждая вторая мисра каждого байта рифмуется» [6, с. 193]. При этом количество байтов может быть от двух до шестнадцати, но в большинстве персидских китга оно колеблется от двух до десяти, иногда, когда того требует содержание, может возрасти до двадцати пяти. Само слово, как отмечает исследователь, означает «разрезанный, разорванный». «Название это пошло от того, что этот тип стиха похож на отрывочные байты в середине касыды. В китга преимущественно говорится о нравственных проблемах и даются соответствующие назидания, а также встречается инвектива, элегия, панегирик, оплакивание и поздравление», - пишет он [6, с. 193].
А. Тамимдари [6, с. 193-194], З. Ворожейкиной [7, с. 36-58] и другими учёными-востоковедами китга часто определяется как «кусок, фрагмент». Иногда этот термин употребляется в его изначальном смысле - отрывок из другого более объёмного стихотворения, например касыды (см., например, [7, с. 40-41]).
Заметим, что, в отличие от других форм восточной поэзии, китга не имеет канонизированной композиции. Кроме того, в случае с китга литературная традиция сняла все запреты и в выборе темы, и выразительных средств, как бы предоставляя средневековому поэту творческую свободу.
Таким образом, китга как жанр малой поэтической формы, по сравнению с романтическим отрывком, видится более целостным и завершённым в смысловом плане произведением, в котором особое место занимают философские темы и идеи. На арабо-мусульманском Востоке в китга поэт нередко размышляет о быстротечности жизни, превратностях судьбы, а также роли учёности или образованности в развитии человека («Мир удивителен, о милый друг!» Рудаки (М.У.), «О утренний ветер, когда долетишь до Шираза» Саади (У.В.), «Ты дружбы не води с теми, кто глупей тебя» Джами (Т.Д.)). Очень часто, согласно нашим наблюдениям, китга - это поэтические сентенции, утверждающие мысль о величии Бога и неотвратимости Его вмешательства в жизнь человека.
Современные учёные указывают на художественную сложную внутреннюю структуру китга. В частности, Ф.Р. Абелгузина говорит о жёсткой логической связи компонентов и завершённости стиха, несмотря на то что в нём могли развиваться разные темы и мотивы [8, с. 11].
Выявленный в китга способ мышления раскрывается через многочисленные обращения к так называемым всеобщим идеям, в которых субъективное начало «подчиняется» или растворяется в том, что существует независимо от воли человека. Вечное здесь растворяется в малом, единичное выражает общее и универсальное, то есть то, в чём нет сомнения, что воспринимается как непреходящий закон.
В этом свойстве китга проявляется вся уникальность восточного типа мышления, которое исключает сомнения в верности и правильности устройства мира Богом. Поэтому то, что происходит по Его воле, передаётся в этой форме как истинное, не требующее субъективного истолкования, сомнения, неверия в Его силу.
О такой черте психологии тюрков, своеобразии их художественного сознания писал Н.С. Трубецкой в своей работе «О туранском элементе в русской культуре» [9]. Пытаясь изобразить евразийский соблазн (Россия между Европой и Азией), он выделяет такие повторяющиеся качества менталитета тюркского народа, как устойчивое равновесие и ясность, сложившиеся прежде всего в результате воздействия ислама. Трубецкой пишет: «Тюрк любит симметрию, ясность и устойчивое равновесие; но любит, чтобы всё это было уже дано, а не задано, чтобы всё это определяло по инерции его мысли, поступки и образ жизни: разыскивать и создавать те исходные и основные схемы, на которых должны строиться его жизнь и миросозерцание, для тюрка всегда мучительно, ибо это разыскивание всегда связано с острым чувством отсутствия устойчивости и ясности. <...> В этом миросозерцании непременно должна быть ясность, простота, а главное, оно должно быть удобной схемой, в которую можно вложить всё, весь мир во всей его конкретности. Раз уверовав в определённое миросозерцание, превратив его в подсознательный закон, определяющий всё его поведение, в универсальную схему и достигнув, таким образом, состояния устойчивого равновесия на ясном основании, тюрк на этом успокаивается и крепко держится за своё верование. Смотря на миросозерцание именно как на незыблемое основание душевного и бытового равновесия, тюрк в самом миросозерцании проявляет косность и упрямый консерватизм. Вера, попавшая в тюркскую среду, неминуемо застывает и кристаллизуется, ибо она там призвана играть роль незыблемого центра тяжести - главного условия устойчивого равновесия» [9, с. 148].