Статья по теме:
Опыт самокритики русской интеллигенции: язык, литература, история
Майданская Ирина Александровна - кандидат философских наук, доцент. Белгородский государственный национальный исследовательский университет.
Майданский Максим Андреевич - магистрант. Белгородский государственный национальный исследовательский университет.
В новой книге Светланы Климовой прослеживается история формирования русской интеллигенции, критически исследуется специфика ее «бинарного мифосознания». Понятие интеллигенции здесь не столько социологическое, сколько идеологическое - унаследованное от авторов сборника «Вехи». К интеллигенции причисляются исключительно те, чье сознание укладывается в квазирелигиозный дискурс, характерными чертами которого являются: непримиримое противостояние властям; поза пророка, убежденного в своем моральном и интеллектуальном превосходстве над противником; восприятие общества сквозь призму бинарных оппозиций «прогрессивное - реакционное», «старое - новое», «свои - чужие» с периодической инверсией ценностей; романтический культ революции, с одной стороны, и культ религии - с другой. Параллельно складывается «диалогический» дискурс, в котором Климова усматривает альтернативу дискурсу «интеллигентскому». Ключевые термины в этом новом дискурсе: «цельное», «целостность», «всецелое» (сознание, знание, личность). Лидерами «диалогистов» становятся Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский (хотя последнему, по мнению Климовой, не удалось в полной мере преодолеть соблазн интеллигентского мифотворчества). Эти русские писатели показали «живую любовь» во всем богатстве и многообразии ее проявлений, утверждает Климова. Особое внимание уделяется субъективной стороне их творчества: частной переписке и дневникам, личным чертам и обстоятельствам биографии писателей. Большой параграф посвящен «философскому диалогу» Толстого с литературным критиком Страховым. В их переписке Климова усматривает отправной пункт религиозно-философского поворота Толстого. Страхов оказался для него «со-автором понимания», помогавшим Толстому выработать «новую философию жизни». Основой и истоком этой философии становится субъективное чувство жизни: «я живу».
Ключевые слова: интеллигенция, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, Н. Н. Страхов, русская идея, целостная личность, философия жизни, чувство жизни
* * *
Приступая к чтению монографии Светланы Климовой, необходимо ясно понимать, о каком предмете в ней идет речь. Во второй половине XIX столетия «интеллигентами» стали называть работников умственного труда и просто людей просвещенных, культурных. Однако вскоре это слово приобрело этическую и даже идеологическую окраску. Признаком «интеллигентности» стало считаться критическое отношение к русским общественным порядкам и властям. Интеллигенция полагала своим нравственным долгом представлять интересы народа перед властями и заботиться о народном просвещении.
Исайя Берлин, один из наиболее сведущих западных исследователей русской культуры, отмечал, что аналог русской интеллигенции в западном мире можно найти разве что в области религиозной жизни: «Понятие интеллигенции не следует смешивать с понятием интеллектуалов. Представители интеллигенции воспринимали себя как объединенных чем-то большим, нежели простая заинтересованность в идеях; они представлялись себе кастой посвященных, едва ли не секулярным духовенством, призванным распространять особое отношение к жизни - нечто наподобие евангельской благой вести».
В фокусе внимания Климовой находится как раз эта квазирелигиозная натура русской интеллигенции. Место Бога в интеллигентском сознании занял Народ, но восприятие мира, пафос и даже язык остались религиозными, а новым Священным Писанием сделалась художественная литература. Таким образом, «интеллигенция» у Климовой - понятие не столько социологическое, сколько идеологическое. К интеллигенции причисляются исключительно те, чье сознание укладывается в описанный выше «религиозный дискурс». Остальная масса образованных людей - врачей, учителей и «всего русского разночинья» (с. 51) - из этой категории вычеркивается. Необходимо постоянно держать это в уме, иначе окажется непонятен антиинтеллигентский пафос, которым пропитана книга Климовой.
Под описанным углом зрения ведется и критика «бинарного мифосознания» интеллигенции. Очевидно, автор расценивает свою позицию как сугубо реалистическую или, во всяком случае, не мифологическую. В дальнейшем мы попытаемся вычленить ее основные принципы и ценностные ориентиры. Пока же ограничимся констатацией того факта, что демаркационная линия между интеллигенцией и остальным русским обществом проводится в области сознания, а не материально-практической жизни людей. Последняя, впрочем, тоже временами всплывает в поле исследовательского внимания Климовой.
Книга разделена на четыре части. В части первой, «Становление русской интеллигенции», дается взыскательный анализ истории формирования этой общественной прослойки с присущим ей «маятниковым» самосознанием. Вторая часть анатомирует творчество Ф. М. Достоевского, прежде всего его «русскую идею». Третья прокладывает тропу от Н. Н. Страхова к главному герою книги Л. Н. Толстому, позиция которого, в общем и целом, вызывает у Климовой пылкое одобрение. Наконец, четвертая часть, наибольшая по объему, посвящена философским идеям Льва Толстого. Сочувственное проникновение в его мировоззрение дополняется исправлением ошибок в «интеллигентском восприятии» творчества Толстого и сопоставлением его общественно-политического учения со взглядами Макса Вебера и Ханны Арендт.
Идеологическое определение интеллигенции, равно как и негативнокритическое отношение к ней, Климова унаследовала от авторов известного сборника «Вехи» (1909). Другими точками опоры в ее работе стали структуралистская концепция тартуской семиотической школы (Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский) и «диалогическая» теория культуры М. М. Бахтина.
Возникновение интеллигенции связывают обычно с петровскими реформами, создавшими слой «русских европейцев». На протяжении большей части XVIII в., вплоть до А. Н. Радищева, интеллектуалы не вступали в открытое идейное противоборство с властями страны. На страницах журнала Российской Академии «Собеседник любителей российского слова» литератор Д. И. Фонвизин почтительно вопрошал Екатерину II о прискорбном состоянии русских нравов. Неудобоваримые вопросы о законах и правах человека свысока отклонялись. В этом диалоге Климова усматривает «образец удачной интеллектуальной дискуссии интеллигенции с властью» (с. 26).
Полвека спустя интеллигенция перешла от вопросов к ответам, и ответы эти пришлись властям не по нраву. Публикация первого «Философического письма» П. Я. Чаадаева (1836) положила начало острой публичной дискуссии о «нашей своеобразной цивилизации», на которую не распространилось «всемирное воспитание человеческого рода». В ней «невозможно здоровое нравственное существование» человеческой личности, и вся ее история - лишь вечный «плоский застой», грустно констатировал Чаадаев. Власти в ответ не придумали ничего лучшего, как «высочайшим повелением» объявить Чаадаева сумасшедшим и заключить под домашний арест.
Так, по мнению Климовой, рождался особый интеллигентский дискурс, для которого характерны: непримиримое противостояние властям; поза пророка, убежденного в своем моральном и интеллектуальном превосходстве над противником; восприятие общества сквозь призму бинарных оппозиций «прогрессивное - реакционное», «старое - новое», «свои - чужие», с периодической инверсией ценностей; романтический культ революции, с одной стороны, и культ религии - с другой.
Параллельно складывается «диалогический» дискурс, в котором Климова усматривает альтернативу дискурсу «интеллигентскому». В этой связи она особо подчеркивает «новую роль “интимных жанров”: дневников, переписок, автобиографий, которые демонстрировали процесс “рождения” писателя, мыслителя, общественного деятеля или творческой личности... Они обнажают природу диалогического пространства мира личности, фиксируя спонтанный процесс рождения, развития и изменения мысли в контексте субъективного эмоционального опыта переживания. Интимность и искренность стали основой формирования целостной личности» (с. 43).
Предводителем «диалогистов» становится Лев Толстой. Ключевые термины в этом новом дискурсе: «цельное», «целостность», «всецелое» (знание, сознание, личность). Климова горячо поддерживает партию интеллектуалов-диалогистов в их противостоянии «монологической» интеллигенции. Ей близок понятый в духе славянофила Ивана Киреевского «идеал цельной личности как единство логики и веры» (с. 46). Меж тем, если поглубже вникнуть в этот и ему подобные проекты русских религиозных философов - поборников «всецелого разума» (А. Хомяков), «цельного знания» (Вл. Соловьев), «интегрального познания» (В. Розанов), то можно увидеть, что все они начинаются и кончаются утверждением вторичности «рассудка» по отношению к «сердцу» и рациональных форм мышления вообще - по отношению к религиозной вере, интуиции, нравственному чувству и аффективным «симпатиям». В качестве примера цельной личности автор книги приводит не Леонардо или Спинозу, а старцев-отшельников из Оптиной Пустыни.
У Достоевского и Толстого религиозность тоже во главе угла. Эти два русских писателя «становятся главными вдохновителями будущего богоискательства, сделав религиозные проблемы стержневыми в общественной жизни и мышлении интеллигенции» (с. 69). Впрочем, Достоевскому, по мнению Климовой, не удалось выйти за рамки интеллигентского мифотворчества. В конце концов он сделался «апологетом русского национализма» и «всеми силами пытался защищать монархию и традиционное православие» (к последним автор монографии испытывает по-толстовски глубокую антипатию).
Достоевский в монографии двойственен. Климова стремится отделить «Достоевского-автора», который ее восхищает, от «личности Достоевского», занимающейся морализаторством, произвольно толкующей факты и увлеченной идеологическим мифотворчеством. В романах Достоевского она находит привлекательные «религиозные идеи и символы», при этом Климову отталкивает его «приверженность русской православной церкви, ее ценностям и обрядам» (с. 76).
В принципе, противоречивость фигуры Достоевского общеизвестна. Сама Климова ссылается в этой связи на авторитетное мнение Г. В. Флоровского: тот считал, что «конечный синтез» своих идей Достоевский так и не смог осуществить - застрял в антиномиях, как некогда Кант. В русской идее Достоевского выделяются два пласта: миф о русском народе, на чьи плечи Господь Бог возложил миссию спасения мира, и образ врага - западного буржуазного человека, воспитанного в «еврействе».
Любопытно, что немногим ранее схожую оценку западной цивилизации предложил... Маркс на страницах «Немецко-французского ежегодника» (1844). Молодой философ-гегельянец усматривает в западном христианстве воплощение еврейского духа торгашества. Кульминацией исторического развития духа еврейства становится гражданское общество - «сфера эгоизма, где царит bellum omnium contra omnes». Подобно Достоевскому, Маркс ищет спасителя человечества, но находит его внутри самой западной цивилизации. Это - пролетариат, класс-мессия, призванный осуществить «эмансипацию человека».
Достоевский начал свою писательскую карьеру с изображения жизни пролетариев, «бедных людей». Таков русский народ, такова его мистическая природа - «русская идея». Запад же представлен внутри русского общества в образе интеллигенции, с ее «рационально-научными» взглядами и критическим складом ума, доходящим до демонстративного отрицания общепринятых ценностей у нигилистов. Подобно евреям, русские интеллигенты - чужие в своей стране. Они оторваны от народной почвы, враждебны религиозному духу русского народа. Религия интеллигентов - социализм. Эти евреи русского мира променяли Христа на чечевичную похлебку цивилизации. Стремясь к преобразованию материальной жизни общества, они, по мнению Климовой, забывают о личности и «живой любви». «Любить всех, не имея ни капли любви к реальным родителям, женщине, ребенку, “былинке” какой-нибудь - страшная метаморфоза русских “страдальцев” - источник всех социалистических идей» (с. 83).
Это «бинарное» представление о социализме, как о любви ко всем вместе и ни к кому в отдельности, не слишком оригинально. В этом месте Климова апеллирует к С. Л. Франку (один из авторов сборника «Вехи»), но примерно то же самое твердили многие и многие критики социализма. Христианские мыслители считали самих себя монополистами по части «живой любви». У своих противников - не только народников и марксистов, но и у М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина и армии их приверженцев, анархистов, - они не находили «ни капли любви» к реальной человеческой личности.
Достоевский и Толстой показали нам «живую любовь» во всем богатстве и многообразии ее проявлений, утверждает Климова. В своей книге она нечасто обращается к художественным образам, нарисованным в романах русских писателей. Намного больше внимания уделяется переписке, дневникам и прочим их «интимным» писаниям. Большой параграф посвящен «философскому диалогу» Толстого с литературным критиком Страховым. Последний профессионально занимался и философией, переводил многотомную «Историю новой философии» Куно Фишера, труды И. Тэна, Э. Ренана и других популярных в то время европейских мыслителей. Немало у Страхова и собственных философских работ. В одной из них он даже попытался объять мыслью «Мир как целое» (заглавие книги 1872 года).
Климова расценивает переписку со Страховым как отправной пункт религиозно-философского поворота Льва Толстого. Здесь постепенно откристаллизовываются основные идеи, которые он проповедовал в последние три десятилетия своей жизни. Страхов стал для Толстого «со-автором понимания» - тем собеседником, «Другим», который помогал выработать «новую философию жизни». Поза благоговеющего ученика, в которой предстает в переписке Страхов, на самом деле есть «проявление страховской способности к пониманию, другое - уникальное - проявление творческого начала в человеке... Сопереживание другому - тоже “вид” сцепления, без которого невозможен ни диалог, ни целостность... Нам кажется, что именно эту способность М. М. Бахтин позже определит как “сочувственное понимание”» (с. 134).