Очарованный странник Леонида Юзефовича
Г.М. Ребель
В статье осуществлен анализ романа Л. А. Юзефовича «Филэллин», в ходе которого основное внимание уделено способу повествования, системе персонажей, типологической характеристике главного героя и жанровым особенностям произведения.
Роман представляет собой свод документов разных жанров, образующих в совокупности рассказ о событиях освободительной войны в Греции в 20-е гг. XIX в. Почти все герои Юзефовича выступают одновременно как субъекты повествования и участники событий. Исключение составляет Александр I, т.к. он «молчит» (его точку зрения транслирует его камер-секретарь Еловский) и «бездействует». Несмотря на значимость фигуры российского императора в сюжете романа, в силу указанных причин, Александр «уступает» место главного героя вымышленному персонажу - Григорию Мосцепанову, судьба которого и образует сюжетную канву романа. Мосцепанов является не только важным участником событий, но и одним из главных субъектов и объектов повествования. Существующим в критике типологическим определениям героя (Дон Кихот, Петрушка, «маленький человек») противопоставлено более соответствующее характеру и судьбе Мосцепанова определение «очарованный странник», которое подтверждается сопоставлением героев Л. Юзефовича и Н. Лескова. Ключевая сюжетная роль русского филэллина, особенности его характера и судьбы во многом определяют жанровую природу произведения как историко-мифологического романа.
Ключевые слова: Л. Юзефович, Н. Лесков, Александр 1, Греция, Акрополь, Парфенон, филэллин, очарованный странник, антик, правдоискатель, антипод, способ повествования, система персонажей, история, миф.
G.M. Rebel
THE ENCHANTED WANDERER BY LEONID YUZEFOVICH
The article analyzes the novel “Philellin” by L.A. Yuzefovich, the main attention is paid to the method of narration, the system of characters, the typological characteristics of the main character and the genre features of the work.
The novel is a collection of documents of different genres, which together form a story about the events of the liberation war in Greece in the 20s of the XIX century. Almost all of Yuzefovich's characters act simultaneously as subjects of the narrative and participants in the events. The exception is Alexander I, because he is “silent” (his point of view is broadcast by his secretary Yelovsky) and "inactive".
Despite the importance of the figure of the Russian emperor in the plot of the novel, for these reasons, Alexander “gives way” to the place of the main character to a fictional character - Grigory Mossepanov, whose fate forms the plot outline of the novel. Mossepanov is not only an important participant in the events, but also one of the main subjects and objects of the narrative.
In literary criticism, the hero is given typological definitions of Don Quixote, Petrushka, “a little man”.
This article offers a more appropriate definition of the character and fate of Mossepanov - “enchanted wanderer”, which is confirmed by the comparison of the characters of L. Yuzefovich and N. Leskov.
The key plot role of the Russian philhellene, the peculiarities of his character and fate largely determine the genre nature of the work as a historical and mythological novel.
Keywords: L. Yuzefovich, N. Leskov, Alexander I, Greece, Acropolis, Parthenon, Philhellene, Enchanted Wanderer, antique, truth-seeker, antipode, method of narration, character system, history, myth.
«Сегодня, как и во времена Цезарей, Греция - пустотелая оболочка того, что когда-то было трапезой богов. С помощью филэллинов греки смастерили из нее чучело, пляшут вокруг него и кричат, что Эллада воскресла» [11, с. 37]. Эти слова Александра Первого могли бы стать эпиграфом к роману Леонида Юзефовича «Филэллин», а в немалой степени - и к прочим историческим фактам, артефактам, легендам и мифам, как и к судьбе самого российского императора. Но не стали. И не потому что их таковыми не сделал автор, а потому, что в созданном писателем мире много разных взглядов, точек отсчета, упований и неожиданных поворотов судьбы - много жизни, не укладывающейся даже в самые эффектные афоризмы и аллегории, которыми роман тоже изобилует.
Как замечает один из критиков, историю борьбы греков за независимость от Османской империи в 20-е годы XIX в. здесь «нам рассказывают на много голосов и много жанров» (письма, дневники, записки, памятные записи, журнал императорского камер-секретаря, мысленные разговоры с отсутствующими собеседниками, официальные объяснения), при этом сюжет не только «не провисает и не теряется» [8], но выстраивается в последовательное и увлекательное условно документальное изложение событий и связанных с ними судеб и переживаний.
В центре повествования - вымышленный персонаж, в то время как общеизвестные культовые участники восстания (Байрон, Ипсиланти) служат лишь элементами исторического орнамента.
Несмотря на некоторые разногласия в определении главного героя (в этом качестве рассматриваются Александр I, французский инсургент Фабье (у которого есть реальный прототип - Шарль Николя Фавье), греческий врач Костандис, большинство рецензентов сходится во мнении, что таковым является отставной штабс-капитан Григорий Мосцепанов, выступающий одновременно и субъектом повествования в своих письмах к брату и пермской возлюбленной, и объектом внимания и предметом изображения практически всех остальных повествователей. В плане интенсивности присутствия в тексте и сюжетной значимости с ним сопоставим, пожалуй, только Александр I, но император «молчит» (о нем и его словами говорят другие) и «бездействует», тщательно взвешивая на видимых только его камер-секретарю весах возможные последствия своего вмешательства в ход истории: «Он неизменно старался встать между крайностями, везде и во всем искал среднюю линию» [11, с. 251]. В том числе и поэтому император уступил место главного героя Мосцепанову, который, с точки зрения другого уравновешенного романного персонажа - майора Чихачева, при всех своих «относительно трезвых соображениях <.. .> вел себя как человек, лишь одной ногой стоящий на почве разума» [11, с. 292].
Мосцепанов, как уже сказано, и говорит, и действует, и неизменно притягивает к себе взгляды самых разных «летописцев», так что главенство его в системе персонажей романа оспорить не получится, но по части типологической идентификации героя критики существенно расходятся.
«Типичным “маленьким человеком”» [9] видит Мосцепанова Ю. Сапрыкин. Однако «маленький человек» физически и психологически пристегнут к месту, к своему социальному статусу и панически боится любых перемен. «Я и уши прижал и глаза зажмурил, сижу себе, не пошевелюсь» [3, с. 91] - вот формула его поведения. И если даже для этого нет ни малейших оснований, вроде допущенной Макаром Девушкиным ошибки при переписывании, то герой этого типа добровольно самоумаляется перед сильными мирами сего вплоть полного самоуничижения, а то и самоуничтожения (см. «Смерть чиновника», «Толстый и тонкий» и др. рассказы А.П. Чехова). Сам же критик и опровергает свое определение героя Юзефовича: «Сила его одержимости (которая кажется поначалу нелепой, если не безумной) забрасывает его в пермский острог, немыслимым образом притягивает к нему императора, заставляет самого героя несколько раз умереть (в глазах окружающих) и воскреснуть, забрасывает его все на те же склоны Акрополя и <...> делает невольным виновником поворотного события в греческой войне» [9]. Какая уж тут малость - разве только на фоне исторической вечности, которую олицетворяет Акрополь, или космической бездны, в которую вглядывается Еловский. Но относительно последней всё, включая Акрополь, прах и пыль.
Ближе к сути Мосцепанова определение «Дон Кихот», которое В. Владимирский «заземляет» следующим образом: «Нелепый, вздорный, не семи пядей во лбу, склонный к пошлой сентиментальности, этот Дон Кихот из Пермской губернии не испытывает сомнений - ни когда строчит кляузы на приказчиков Нижнетагильских заводов, ни когда под покровом ночи пробирается к осажденному турецкими войсками афинскому Акрополю, обвешанный мешками пороха» [2]. С Владимирским солидарна И. Булкина, усмотревшая в описи документов пропавшего пермского арестанта непременный атрибут рыцаря - шпагу [1]. Однако и в данном случае, на наш взгляд, нет стопроцентного попадания в тип, ибо не с ветряными мельницами, а с реальными пороками в отечестве и реальными противниками в Греции - всерьез, не на жизнь, а на смерть - сражается отставной штабс-капитан. филэллин юзефович роман
Григорий Мосцепанов не «маленький человек», и не Дон Кихот, и не «Петрушка в греческом стане» [4], тем более что два последних персонажа несут в себе ярко выраженное пародийное / балаганное начало, а в Мосцепанове есть чрезмерность и одержимость, но нет комикования и шутовства. Донкихотское же в нем предъявлено скорее в русской тургеневской вариации, реализованной в образе степного Дон-Кихота - Чертопханова. Даже фамилии рифмуются, хотя это вряд ли предусмотренный автором эффект.
В целом же Мосцепанов скроен по лесковским лекалам: он очарованный странник - своенравный, бесстрашный, дерзкий, дикий, одержимый - очарованный! - даже не мечтой, а неукротимым намерением исправить мир в диапазоне от злоупотреблений на местах до утверждения «торжества креста над полумесяцем» [11, с. 9].
Замечательную характеристику своему сопернику дает самый проницательный и порядочный из пермских чиновников майор Чихачев: «Нечеловеческое упорство в достижении цели, вспышки ярости, перемежаемые длительными периодами угрюмости, завораживающе ритмичная речь с повторением одних и тех же слов, чтобы они, как заклинание, вызвали из небытия обозначаемые ими вещи, наконец, смехотворная уверенность в том, что, бесстрашно обличая начальственные злоупотребления, можно добиться успеха в химии, -- всё выдавало в нем маньяка. <...> Если Наталья за эти качества его и полюбила, то полюбит ли меня? Я совсем другой человек» [292]. Полюбит - во всяком случае, не отвергнет, и это оказывается необходимым сюжетным оправданием героя, который не вернется к ней, - потому что не может вернуться на родину.
Мосцепанов тот самый «русский человек [который] со всем справится» [6, с. 145] и за ценой не постоит. Ему, как и Ивану Северьяновичу, суждено «много раз погибать и ни разу не погибнуть» [6, с. 138]. Здесь уместно и второе лесковское определение того же персонажа: «очарованный богатырь» [6, с. 169]. Мосцепанов разыгрывает свою житейскую «драмокомедию» [6, с. 173] на не менее масштабном жизненном пространстве, нежели то, в рамках которого разворачивалась судьба Фляги- на, но при этом - в контексте реальных исторических событий европейской истории, своим присутствием и судьбой усиливая мифологическую интенцию повествования и даже отчасти придавая ему былинно-сказовый характер.
Приложимы к русскому филэллину и актуальные в лесковском художественном мире аттестации героев как правдоискателей и антиков. Но если антики Лескова - это скорее странные, старинные люди, чем буквальные покорители пространств, то Мосцепанов в чистом виде антик, правдоискатель и странник - самозваный рыцарь античности греко-православного исповедания [11, с. 9], которое он и ринулся со всей своей одержимостью защищать. И ведь сотворил-таки чудо: не говоря уже про то, что из уральской тьмутаракани-тюрьмы добрался до цели, - так еще и решил исход сражения: выбил из боевых рядов героического, но опрометчиво велеречивого Ибрагим-пашу, после чего и камуфляжно многочисленные турецкие боевые ряды бесследно и безболезненно рассеялись.
Еловский, выступающий «рупором» своего императора, полагал, что «гибель Греции придет из Египта» [11, с. 354]. Однако лучший из генералов египетского Мехмеда-Али и его приемный сын Ибра- гим-паша - грек по происхождению, выпускник парижской военной школы, поклонник Руссо, впечатливший своей речью предводителя филэллинов Фабье и почти склонивший его принять условия капитуляции, - в момент уже практически сбывшегося пророчества подстрелен русским филэллином. Не убит, а ранен - в результате тот, в ком атаковавшая своими мистическими прозрениями русского императора баронесса Криднер «опознала предреченного Исайей летучего дракона», стал мирным помещиком. В итоге - «буря улеглась, грозовой огонь проблистал и потух. Все обрели покой» [11, с. 374].
И сам Мосцепанов, воцарению этого покоя способствовавший, устроением мирной жизни посреди чужой послевоенной разрухи занялся, вместо того чтобы на родину вернуться, - так что плачевный финал Левши отечественные нравы и держиморды, в соответствии со своими скрепами и традициями, Мосцепанову обеспечить не смогли: руки коротки оказались. Неслыханным кульбитом он их вокруг носа обвел: из недостроенного пермского нужника прямо в сердце православной Европы сиганул. Нарушил-таки все «предначертания судьбы» [11, с. 374], как выразился на его счет краткосрочный пермский губернатор Криднер.
Романный антипод Мосцепанова и его идейный антагонист Александр Благословенный - скептик, погруженный в печальные счеты с жизнью и судьбой, - итоги происходившей вокруг древних руин многонациональной свары прозревал в апокалиптическом образе «изувеченных статуями эллинских богов» на поросшем маками поле: «...маки и мрамор. Алые цветы и белые изуродованные тела». «Кровь и смерть», как резюмирует его секретарь [11, с. 139]. Однако и он в конце концов тоже главной своей частью - сердцем - прильнет к православной святыне, и пророчество-мечта его венценосной бабки хотя бы отчасти осуществится. Для того-то выученный хитроумными еврейскими наставниками греческий врач-«шпион» Костандис и следовал неотступно за Александром до самого его конца.
Проницательность российского самодержца лежит в социально-исторической, политической плоскости и питается опытом, помноженным на ученость. «Греки вчера выучили эти имена, - откликается он на упомянутых братом Константином Перикла и Александра Великого, - но беспрестанно на них ссылаются, иначе никто не даст им кредитов. Они получают их под залог, который им не принадлежит». В сущности, о том же в другом ракурсе говорит Ибрагим-паша, обращаясь к Фабье и возглавляемому им отряду филэллинов: «“Разве вы любите греков? Вы любите ваши фантазии о них, ваши мечты о том, какими они когда-то были и снова станут благодаря вашей опеке. Такие, как есть, они вам не подходят <...> Вы внушили им и себе, что лучшее в вас -- от них, вы на равных примете их в свою семью, когда они докажут, что достойны своего великого прошлого, о котором еще не известно, было оно или вы его выдумали, а если было, то им ли принадлежало или совсем другому народу» [11, с. 332].