«В нашей деревне в сторону починка Байбек стояла ель Восяськон кыз (`молельная ель') или Гуждор кыз (`ель для проведения праздника первой проталинки'). Там проводили и Пасху, и Гырон потон (весенний празник первой борозды). Когда не было дождя, резали овцу в лесочке Вукосик, там стояла ель. Я там был [на молении]. После моления сразу пришла туча и пихтовое дерево ударило молнией. На моих глазах это произошло. Ещё помню, один старик Ондрей резал скотину возле двух родников» (Агафонов Анатолий Ефимович, 1932 г. р.).
Деревня Бакино (удм. Баки). «В Баки был лес Казяй Баки, там на поляне посередине леса возле родника проводили моление с жеребёнком. Старики ходили в лес с гусем [здесь: жертвовать гуся]. Во время [Великой Отечественной] войны мой дед ходил есть гуся к реке, я тоже ребёнком с ним ходил. У него все четверо сыновей вернулись живыми с войны. Даже зять его жив остался» (Стрелков Иван Кириллович, 1928 г. р.).
Погребально-поминальные обряды. Кладбища в Пислегинской округе были свои деревенские. В наши дни умерших везут в с. Шаркан. «Хоронили раньше в обеденное время, лицом к солнцу, головой на север. Теперь не знаю как» (Корепанова Ефросинья Михайловна, 1911 г. р.). «Хоронили умерших в Шаркане, укладывали головой в разные стороны. В зависимости от того, где есть место, туда и хоронили. Могли похоронить и поперек других могил. Головой и на север, и на запад» (Перевозчикова Анастасия Захаровна, 1910 г. р.). «Хоронят умерших головой на север, лицом на юг» (Меньшиков Валентин Антонович, 1920 г. р.).
В д. Малом Билибе поминки отмечали на 3-й, 7-й (или 9-й), 40-й дни и на годины. Поминки виро сётон (букв. `жертвование крови') проводили через год в любое время. При этом приносили в жертву овец: для мужчины барана, для женщины овечку. В прежние времена резали для мужчин жеребёнка, а для женщин теленка. Мясо животного разделывали, лучшие куски уносили домой про запас, а все кости отваривали. На поминках мясо делили между родственниками и теми людьми, которые помогали при похоронах: обмывали умершего, копали могилу. После трапезы обглоданные кости животного собирали в ведро и уносили ведро с костями на окраину деревни ниже по течению реки (шур уллань) и там оставляли. При проводах костей пели. Если поминаемый был мужчина, исполняли мелодию салдат сеэн (т. е. мелодию проводов рекрута), если женщина -- сюан сеэн (т. е. свадебную мелодию). Место, где оставляли кости, называли Бабля кыз (`кудрявая береза') (Перевозчикова Евгения Захаровна, 1923 г. р.).
После проведения поминок виро сётон на годины кости животного могли унести куда-то в лог. В ряде случаев кости отвозили к могиле умершего на лошадях, как во время свадьбы. «На могиле выкапывали небольшую ямку и ссыпали туда кости (жальырак кисьто лызэ). Туда же складывали ложку и засыпали. Я маленькой была, видела. В Тйро [Верх-Сюрзи] так не делали, не пели, а кости просто в углу огорода зарывали. Здесь русские жили, поэтому так уж не старались все выполнять» (Перевозчикова Анастасия Захаровна, 1910 г. р.). «В Тйро [Верх-Сюрзи] виро сётон проводили три раза: на годины, через два года, через три года. Большинство жертвовали овец, целиком отваривали в котле, собирали отдельно кости. Мясо поедали. Если не всё съедали, оставляли на потом. А кости все до единой собирали и зарывали в поле (лудэ) за огородами. Лудэ означало за пределы огороженного участка. Несли кости ночью, тайком. Слышал, на такие поминки прежде жертвовали жеребёнка, но сам не видал» (Меньшиков Валентин Антонович, 1920 г. р.). «В Кыкве режут овцу, отваривают, кости зарывают за конюшней или в огороде. Их выносят в полночь, завернув в белую тряпицу. Всем участникам надо сидеть тихо и не разговаривать, не шуметь, пока не вернутся те, кто ушел захоранивать кости» (Малых Августа Алексеевна, 1928 г. р.).
«На годины кости провожали с молитвами (лы келяло восясъкыса) на окраину деревни. А мы построились близко к окраине. У нас долго скотина не урождалась. Поэтому фершал [фельдшер] сказала, чтобы мы вынесли три каравая испеченного хлеба и положили на углу конюшни. Когда умирала женщина, на её годины резали овцу, а если мужчина -- жеребёнка. Здесь в [д.] Кыкве ходила на проводы костей. Три человека пошли и зарыли в ямку за конюшней кровь и внутренности [пожертвованного] животного, а также его кости, покрытые красивой бумажной тканью. Помолились и унесли без песен. Теперь уже не носят кости на одно место, а каждый зарывает у себя в огороде за конюшней» (Корепанова Ефросинья Михайловна,1911 г. р.). «На годины в этих краях [д. Байбек] лы кушто (букв. `кости бросают'). Идут молча в полночь. Приносят в жертву обычно овцу, которая уже приносила ягнят. Кости [животного] строго все до единой собирали» (Малых Валентина Дмитриевна, 1933 г. р.).
«В [д.] Малый Билиб при поминках (на годины?) кости животных с деньгами и с песнями уносили на окраину деревни, ниже по течению реки. Когда поминали моего двоюродного брата, резали овцу, кости сложили в ведро и отнесли за деревню за полкилометра от деревни. В [д.] Ягино виро сё-тон справляют на годины. Варят овцу. Кости относят без песен, молча, тихо-тихо. Зарывают в огороде, что ли» (Перевозчиков Степан Яковлевич, 1926 г. р.).
«На годины зарывали кости, но не в огороде, не во дворе, а уносили за пределы хозяйства. Кости несли молча, нечётное число людей -- три человека. Другие гости молча ждали их возвращения» (Аверкиева Лидия Тимофеевна, 1924 г. р.). «На годины проводили виро сётон, вечером резали овцу. Три человека уносили кости со свадебной мелодией (сюан голос). Туда, в ведро с костями бросали монеты, клок шерсти, чтобы урождались овцы (ыжен мед улод, шуыса). Зарывали всё это в ямке за конюшней (если зима) или уносили подальше за огороды в лог (если лето). В случае, если у кого скот не урождался, говорили, что “виро сётон не проводите, поэтому не урождается (виро уд сётисъкэ, соин угудалты пудо)”» (Куклина Алевтина Исааковна, 1931 г. р.).
Божества. Поверья. Предания. Приметы. В этих краях обращались с молитвами к божествам Кылчину (божество плодородия, в поздней традиции Ангел-Хранитель), Инмар (бог неба, главное божество, в поздней традиции Иисус Христос), Инмар-Кылчину, Нюлэсмурту (хозяин леса). «Гово-рили “Инмарэ-Кылчинэ”, Кылчин это Утись-Вордйсь (`оберегающий-охраняющий') (Бессонова Ма-рия Дмитриевна, 1933 г. р.). «Про Кылчина. Если ребенок рождался в плёнке, говорили: “Пинал Кыл-чинэн вордскиз”» (Перевозчикова Анна Васильевна, 1925 г. р.). С молитвами обращались: «Э, Инмарэ-Кылчинэ, Сикбубае, Нюлэсбубае» (Никитина Таисия Павловна, 1928 г. р.). «Слышала, говорили: “Э, Кылчинэ!”» (Корепанова Ефросинья Михайловна,1911 г. р.).
Особо высоким почитанием пользовался лесной Нюлэсмурт (или Нюлэсбуба, Сикбуба). «В прежние годы молились Нюлэсмурту. Говорили, он пчёл оберегает» (Воронцов Иван Михайлович, 1931 г. р.). «У нас тетя Дарья-ака [тётя Дарья] говаривала: “Нюлэсмуртъёс -- эшъёсы мынам» (`Лесные -- мои друзья')”. Может, шутила. У нас потерялась скотина, на конях её искали, потом обратились к Дарье: “Проси у Нюлэсмурта, раз он твой друг (Сюл вор Нюлэсмуртлы, раз ти эшъёс)”. Нашлась скотина, может, и вправду она помогла» (Бессонова Мария Дмитриевна, 1933 г. р.). «Про Нюлэсмурта слышали, но никто [его] не видел. Старики знали, но их уже нет. На хорошем красивом пне (лиял) жёлтые [яичные] блины приходилось видеть (чуж милъым понэмын вал, адземе ванъ). Место это было на возвышении по ту сторону реки от деревни, выше по течению реки» (Перевозчикова Анна Васильевна, 1925 г. р.). «Про Нюлэсмурта слышала. Чтобы излечиться от болезни выносили чуж милъым - взбитая яичница» (Бутолина Марфа Анисимовна, 1910 г. р.). «Мой муж рассказывал, что один старик Семон ходил по лесу и разговаривал про себя. Это он разговаривал с Нюлэсмуртом» (Кузнецова Нина Архиповна, 1931 г. р.).
«Старики ходили есть гуся. Говорили, что Нюлэсмурту во здравие надо делать, чтобы пчелы урождались (Нюлэсмуртлы-Нюлэсбубалы-Нюлэсутисълы сябасъ кароно вал, муш мед удалтоз шуыса). Кое-кто очень ладил с Нюлэсмуртом (туж тупало вал). Один человек, бывало, как свистнет на горе, так моментально Нюлэсмурт появлялся. Кое-кого и “водил” он. Так, одного мальчика он “водил”, тот спал под елью. Но рассказывать про это нельзя. Кого водит Нюлэсмурт, тот потом с ума сходит. Хорошим [здоровым] уже не будет» (Корепанова Ефросинья Михайловна,1911 г. р.). «Нюлэсбуба есть, говорили. Правда что ли это? Место было Сирпунюр (букв. `вязовое болото', т. е. заболоченный лес из вязов), там “водило” людей. Я тоже раз там заблудилась» (Аверкиева Лидия Тимофеевна, 1924 г. р.).
«Нюлэсбуба “водит по лесу (йыромытья)”. У знакомого сын Иван поехал в [д.] Вортчино. А на пути у большого возвышения стоит сосна (пужым). Возле того места кони остановились, не могут идти. Стегает их Иван, стегает, а они не могут сдвинуться с места. Оглянулся назад, а на телегу присел человек с бородой во всем белом. Вот лошади и не могут сдвинуться с места. Тот человек и говорит: “А, понял-да?” Потом слез с телеги и исчез. Этот Иван помер вскоре после того случая» (Агафонова Евдокия Григорьевна, 1912 г. р.). «Нюлэсбуба может водить не только ночью, но и днём. У него туловище большое, в тулупе, свистит (Мыгорыз бадзым, тулупен, шултэ)» (Кузнецова Тамара Константиновна, 1925 г. р.).
«В сторону [д.] Куреггурта стояла у дороги большая ель. Там кто-то есть “водящий / заблуждающий” (отын йыромытисэз вань). Там моему брату Васе (1925 г. р.) привиделся под елью двухэтажный дом, светящийся изнутри. Потом ель срубили, но один старик из [д.] Куреггурта у этого пенька останавливался и молился. Мой сын Саша заблудился возле сосны на возвышении. Теперь той сосны уж нет, зато кружком сосенки растут» (Агафонов Анатолий Ефимович, 1932 г. р.). «Была сосна. Кто на том месте спал, тому мог привидеться старик (буба), который говорил, что нельзя тут спать, тут проходит его дорога» (Никитина Таисия Павловна, 1928 г. р.).
В этом ареале распространены предания о пропаже людей. «Был у нас припадочный мальчик школьного возраста Алексей, его “водил” [Нюлэсмурт]. Он терялся в лесу на четыре дня. После этого он долго не жил, помер. Говорили, что его водил Нюлэсбуба» (Кузнецова Нина Архиповна, 1931 г. р.). «Моего брата “водил” целую ночь возле Шегъянского леса [около д. Шегъян]. Он ехал в коробе на лошади возле леса. Большой человек взял его из короба и водил. Лошадь с повозкой пришла домой без Толи. Потом на другой день Толя, усталый, вернулся и рассказал матери: “Ой, где только я не ходил -- по верхушкам елей, по оврагам. Нюлэсбуба вернул меня обратно к деревне”. После этого случая Толя жил долго ещё, но потом погиб (шуккиськыса быриз)» (Кузнецова Тамара Константиновна, 1925 г. р.).
Об излечении от болезней. «Как-то в д. Кыкве болели тифом. Три старика около деревни, возле реки Быги, принесли в жертву чёрную курицу. В больнице ничем не могли помочь, а нам и вправду помогло, так хорошо стало, мы как новенькие стали себя чувствовать (зэмзэ но умой луиз, выль кадь луимы)» (Агафонова Евдокия Григорьевна, 1912 г. р.).
«Работала я в [д.] Чужегово, у них Мыжоошмес (`хватающий родник'). Он меня “схватил (со монэ кутэм)”. Чирьи один за другим выскакивают. Поставили мне молочный укол (некипяченное молоко), так у меня произошло заражение ягодицы. Это залечили, а чирьи не проходят. Посоветовали мне принести в жертву курицу (курег сиыны, букв. `курицу съесть'). Я пообещала только, а есть курицу ходили за меня, сама я не ходила её жертвовать» (Тронина Наталья Ивановна, 1918 г. р.). «Жёлтые блины (чуж мильым), помолившись, давали от болезней (чуж мильым восяса сёто вал). В Чужегово (удм. Пипыё) если блины не помогали, выносили курицу черной масти (сьод). Жертва предназначена Инмару (Инмарлы сизьыса сёто вал)» (Перевозчикова Ева Константиновна, 1931 г. р.).
«Один охотник Гириш Дресвянников был из [д.] Бередь. Удачлив был в охоте, молился что ли, как-то. Он говорил, что не боится: его, мол, ни волк не задерет, никто ничего не сделает с ним. Он, говорят, слово знал, всё добывал (котьма шедьтэ вал). Спрашивали мы его, а он: “Лыдззыса- пертчыса потэ (считая-распутывая выходите)”, -- отвечал. И жена ничего не могла сказать про это ничего» (Агафонова Евдокия Григорьевна, 1912 г. р.).
«Были люди, знающие язык огня. Римма, говорят, обойдет огонь вокруг, что-то говорит, плюнет: “тьфу-тьфу”, ходит вокруг. И огонь не распространяется вокруг, уходит вверх. Так один стог [сена] горел. Люди поблизости стояли, никто ничего не смог сделать, а она подошла -- и огонь не перешел на другие стога. Все люди стоявшие, приезжие с завода [из Ижевска] были удивлены» (Агафонова Евдокия Григорьевна, 1912 г. р.).
Про хозяина ветра Толпери. «Одну женщину поднимал Толпери в позапрошлом году. Она во дворе сгребала сено. Так плохо с ней было [после этого], пришлось черную курицу замолить» (Меньшикова Валентина Никитична, 1926 г. р.).
«У нас всегда было много пчел, около 50 ульев. В большую чашку мёд наливали и ели 4-5 семьями / родами, чтоб мёд удавался (иськавынэн сио, вал, чечы, мед удалтоз шуыса). Обязательно [надо], чтоб ели посторонние, тогда мёд будет удаваться. Если мёд хранили в деревянной кадке, усыхала кадка, мёд вытекает» (Агафонова Евдокия Григорьевна, 1912 г. р.).
Заключение. Как мы видим, полноценной информации о дохристианских культовых местах, семейных и календарных обрядах среди шарканских удмуртов уже не сохранилось. Из семейных ритуалов зафиксировано сохранение архаичных элементов погребально-поминальной обрядности, из календарных -- данные о проведении общественных молений на полях Бусы вось, которые проводили под руководством священников. Изложенные выше материалы показывают, что в большинстве случаев произошло совмещение содержания и сроков проведения удмуртских традиционных ритуалов и верований с христианскими праздниками и представлениями.
Частные семейные святилища куа здесь повсеместно использовали в хозяйственных целях: для хранения продуктов, приготовления пищи, варения кумышки. Характерной хозяйственной постройкой в огородах являлись углубления / ямы с крышей в виде шалаша (куагу / куагоп, обиньгу) для сушки снопов. Негласным территориальным общественным центром округи являлась д. Пислегово, возле которой располагалась своеобразный сакральная ценность местных удмуртов -- возвышение Каргу- резь. В этих же местах проводились традиционные окружные моления Бадзым бусы вось (`большое, великое моление в поле'), на котором жертвовали жеребят и овец.
Традиционные божества слились с образами христианского Бога. В этих краях божество Кыл- чин (божество плодородия) выполняет функции Ангела-Хранителя, Инмар (бог неба, главное божество) -- Иисуса Христа. Часто используется общее обращение к Инмар-Кылчину. Среди шарканских удмртов распространено почитание хозяина леса Нюлэсмурта. Сохранились предания о том, как хозяин леса Нюлэсмурт / Нюлэсбуба / Сикбуба «водит» людей.