Для описания ада используются отрицательные образы: стены без крыш, оконные рамы без стекол, машины без колес, уличные часы без стрелок. Четырехкратно повторяемый предлог «без» усиливает напряжение, фиксирует состояние отсутствия и потери. В этом случае примечателен образ часов без стрелок: как известно, для поэтики Шварца образ часов и времени в целом был важен (вспомним «Сказку о потерянном времени»), и потеря времени означала потерю жизненных сил, судьбы. «Ибо времени не было», поэтому и не важно, в каком именно времени сейчас находятся герои - время стерло их человеческие границы.
Стихотворение «Прощай, дерево...» становится будто продолжением «Страшного суда». Сейчас оно публикуется как самостоятельный художественный текст, хотя первоначально было создано как дневниковая запись (запись от 4-5 июля 1950 г.): «Вчера видел огромную, вероятно, двухсотлетнюю липу в Михайловском саду. Она подломилась на высоте в сажень от земли и, рухнув, повисла ветвями на соседнем дереве. Еще какие-то части коры расщепленного ствола соединяли ее с землей. Листья были свежи, дерево не знало, что обречено» [5. С. 30-31].
Здесь мы находимся в пространстве сада (которое должно ориентировать нас на попадание в райское место), оно представляется идеальным местом, где дерево росло вместе со своими братьями- товарищами. Сад -- это единственное пространство, изображаемое в тексте (поскольку все действия происходят в нем), но также он является границей между двумя мирами: между миром, где находится субъект сознания (описывающий), и миром, где находятся объекты сознания (дерево и его братья) В изображении пространства сада Евгением Шварцем реализуется прежде всего мифологема о нем как о месте гармонии человека и природы: в фольклоре сложилась определенная система символического изображения чело-веческих переживаний и чувств, и сад при этом предстает одним из символов счастья-несчастья, которые нахо-дятся в контрастном соотношении. К примеру, символами радости, счастья и добра являлись цветущий сад, зеле-неющие деревья, распускающиеся цветы, - а символами горя, несчастья, тоски и зла стали сохнущий сад, деревья, клонящиеся к земле и теряющие листья. Позже эта мифологема трансформируется у Шварца в библейский образ Эдемского сада, потерянного для человека.. Беда («вихрь») разрушает эту границу, и два мира объединяются, становятся едиными перед лицом общей беды. Происходит это во многом благодаря субъекту сознания (и речи), которого мы можем назвать собственно автором: он выводит читателю на первый план не себя, а страшное событие, произошедшее в саду. Он выступает здесь как человек («шапку снял»), называет себя (трижды упоминаемая форма личного местоимения Я) и выражает свое отношение к увиденному в частности и к происходящему в целом.
Времен, в которых находится собственно автор, - два: он одновременно и в прошедшем времени, и в настоящем. Форм глаголов будущего времени здесь нет, как нет и изображения будущего, что неслучайно. Глаголы прошедшего времени описывают уничтоженное дерево и все, что к нему относилось, когда оно еще было живо и когда оно уже перестало «зеленью людей баловать». Грамматически формы глаголов прошедшего времени -- это способ изображения прошлого дерева: его не вернуть, оно уже неживое, его повалил «вихрь».
В контексте современной для Евгения Шварца исторической ситуации возможно предположить, о каком именно вихре шла речь:
Заскрипели колеса,
Дровосеки приехали.
В русской литературе I пол. XX в. социально-политические события чаще всего изображались через образы природных стихий (так, революции 1917 г. в произведениях М.А. Булгакова представали «вьюжными» и «снежными», например, в цикле рассказов «Записки юного врача» или рассказе «Морфий»; подобное изображение важных для истории страны событий предлагал А. Блок в поэме «Двенадцать» и т.д.). В это время понятия революции и метели стали практически синонимичными Подробнее об этом см., например: Бэлза И.Ф. К вопросу о пушкинских традициях в отечественной литературе (на примере произведений М.А. Булгакова) // Контекст-1980: Литературно-теоретические исследования. М.: Наука, 1981. С. 191-243; Лотман Ю.М. Образы природных стихий в русской литературе (Пушкин - Достоев-ский - Блок) // Ю.М. Лотман. Пушкин. СПб.: Искусство-СПб, 1998. С. 814-820; Яблоков Е.А. Художественный мир Михаила Булгакова. М.: Языки славянской культуры, 2001. С. 325-329.. Очевидно, что Е. Шварц, метафорически изображая события 1930-1950-х гг. («заскрипели колеса»), обращается к уже традиционным, закрепленным за литературой образам: в его дневниках немало записей о том, как ночью или рано утром за членами его семьи или друзьями приезжали «дровосеки» и увозили по известному в Ленинграде адресу В «Толковом словаре Д. Н. Ушакова» (1935-1940), например, определяется два значения слова «вихрь», при-чем одно из них, используемое в переносном значении, приводится в примере из произведений К. Маркса: «2. перен. Стремительное движение, течение событий, круговорот жизни (книжн.). Революция - вихрь, отбрасы-вающий назад всех ему сопротивляющихся (слова К. Маркса)». Цит. по: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ ushakov/759402..
Большинство стихотворений Шварца позднего периода (созданных в 1940-1950-е гг.) - это реквием по невыжившим современникам и друзьям, по тем, кто радовал в «саду», но для кого не хватило слов просто потому, что они были сказаны не вовремя. Или вообще не были сказаны. «Поздно» - вот ключевое слово для того времени.
Каждое из наименований (имен) дерева в стихотворении значимо, они все будто называют этапы его жизни. И гибель дерева неизменно влечет за собой потерю имени:
В саду стало пусто.
Заскрипели колеса,
Дровосеки приехали.
Прощай, друг безымянный...
Потеря имени воспринимается как потеря чего-то физического: тела, лица, - и отсутствие имени в таком случае - это отсутствие лица: некого теперь называть по имени. Это ситуация смерти, утраты, обезличения. И мотив потери имени поэтому становится одним из ключевых в данном стихотворении.
Стоит заметить, что мотив этот был важен не только для поэтической системы Евгения Шварца. Например, мотив замены (как вариант: подмены или смены) в целом был характерен для творчества Н.М. Олейникова (близкого друга Шварца): смена/перемена имени влекла за собой перемену/изменение судьбы («Перемена фамилии», <1934>); также мотив смены сближен с мотивом поворота, в текстах поэта связанного с изменениями физического характера («Чревоугодие»):
И мир повернется Другой стороной,
И в тело вопьется Червяк гробовой [2. С. 247].
Вероятно, есть еще одна причина для обезличения дерева: Евгений Шварц потерял многих друзей в страшные «вихревые» времена, и этим «безымянным другом» мог быть любой друг Шварца в частности и любой человек советской страны в целом.
Последнее стихотворение Евгения Шварца - это его последнее слово о выживших, которые живут и стоят, и мертвых, за которыми «дровосеки приехали». Это реквием по погибшим друзьям, по стране, в которой «стало пусто», по себе, потерявшему сад и живших там братьев и товарищей.О двух стихотворениях Евгения Шварца («Страшный суд» и «Прощай, дерево...») 719 СЕРИЯ ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ 2018. Т. 28, вып. 5
Для обоих текстов таким образом являются общими не только метрическая организация, но и поэтика отрицания, мотив потери (имени, физического облика, времени, семьи и пр.), темпоральный рисунок (нет форм будущего времени, только прошедшее и настоящее). Почему же Шварц для этих текстов выбрал именно форму верлибра? Вероятно, «заточение» стихотворения в определенный размер, в стандартную метрическую форму означало бы согласие с системой, с ее правилами. Выход за пределы художественной формы означал возможность свободы творчества, несломленности несмотря на потери как личные, так и творческие.
Любопытно при этом отметить, что использование верлибра современниками Шварца и его друзьями (серапионами, обэриутами и пр.) было активным особенно в 1920-1930-е гг. Так, по наблюдениям Ю.Б. Орлицкого, Н.А. Заболоцкий обращался к свободному стиху редко: «<...> верлибр занимает в творчестве Заболоцкого крайне скромное место; он появлялся в его стихах во вполне определенный период, свидетельствуя о готовности поэта к переменам» [3. С. 119]. У Шварца же мы наблюдаем прямо противоположную ситуацию: его верлибр как раз свидетельствует нам об отказе от каких-либо перемен.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.: Фортуна Лимитед, 2000. 352 с.
2. Олейников Н.М. Чревоугодие // Олейников Н.М. Число неизреченного. М.: ОГИ, 2015. С. 245-247.
3. Орлицкий Ю.Б. Свободный стих Заболоцкого в контексте стихотворной поэтики обэриутов // «И ты причастен был к сознанью моему...»: Проблемы творчества Николая Заболоцкого. М.: РГГУ, 2005. С. 112-120.
4. Шварц Е.Л. «Я буду писателем»: Дневники и письма. - М.: Корона-принт, 1999. 558 с.
5. Шварц Е.Л. Позвонки минувших дней: произведения 40-х - 50-х годов: дневники и письма. М.: Корона-принт, 1999. 606 с.
REFERENCES
1. Gasparov M.L. Ocherk istorii russkogo stixa. Metrika. Ritmika. Rifma. Strofika [Essay of the history of russian verse. Metrics. Rhythmics. Rhyme. Strofika]. M.: Fortuna Limited [Fortuna Limited], 2000. 352 s. (In Russian).
2. Olejnikov N.M. Chrevougodie [Gluttony] // Olejnikov N.M. Chislo neizrechennogo [The number of the ineffable]. M.: OGI [OGI], 2015. S. 245-247. (In Russian).
3. Orliczkij Yu.B. Svobodnyj stix Zaboloczkogo v kontekste stixotvornoj poetiki oberiutov [Zabolotskiy's free verse in
the context of poetry poetics of OBERIU] // “I ty prichasten byl k soznan'yu moemu...”: Problemy tvorchestva Nikolaya Zaboloczkogo [“And you were involved in my consciousness...”: Problems of creativity of Nikolai Zabolotskiy]. M.: RGGU [RGGU], 2005. S. 112-120. (In Russian).
4. Schvartz E.L. «Ya budu pisatelem»: Dnevniki i pis'ma [“I will be a writer”: Diaries and letters]. M.: Korona-print [Crown-print], 1999. 558 s. (In Russian).
5. Schvartz E.L. Pozvonki minuvshix dnej: proizvedeniya 40-kh - 50-kh godov: dnevniki i pis'ma [Vertebraes of the past days: works of the 40s - 50s: diaries and letters]. M.: Korona-print [Crown-print], 1999. 606 s. (In Russian).