В приведенных примерах в роли народа-жертвы выступают русские, однако в дореволюционной Думе было большое количество и обратных доводов, когда народом-жертвой были поляки, грузины, армяне, а агрессором - русские и государство, насильственно русифицирующее национальные меньшинства. Рассмотренная реализация национального аргумента является типичной для политического дискурса, так как предполагает культивирование образа врага - важнейшую составляющую политической коммуникации, как современной, так и начала ХХ в.
2. Довод к национальной слабости. Модель - «русские добры и открыты, и этим пользуются остальные». Этот довод можно было бы рассматривать как частный случай аргумента к нации-жертве, если бы не более узкая сфера его применения. О национальной слабости в парламентской дискуссии говорили в основном крайне правые депутаты применительно к русским. Довод приводился чаще всего в качестве контраргумента к тезису о неравноправии населяющих Российскую империю наций и народностей по отношению к великорусской нации. Ораторы-националисты же стремились доказать, что русские в России не только не имеют привилегированных прав, но и упускают то, что им должно принадлежать исторически. Причину этого ряд депутатов видел в менталитете русских, которые излишне мягки, простосердечны и добры по отношению к своим соседям. Качественное отличие от предыдущего типа доводов заключается и в меньшей выраженности образа врага: акцент в высказывании делается на ментальных качествах русских, которые как бы сами собой располагают к злоумышленному их использованию. Можем ли мы упрекнуть себя, господа, в том, что когда-либо к какой-либо народности, которая входит в состав империи, мы относились бы не так, как следует, чтобы мы не давали ей известных прав, тех прав, которыми пользуются русские граждане? Наоборот, благодаря известным особенностям славянской расы, мы не в состоянии не только душить ту или другую нацию, но сплошь и рядом, благодаря нашей мягкости и податливости, мы не в состоянии не поддаться ассимиляции с нею; факты налицо, вам достаточно указать, что русские, живущие бок о бок с якутами, сплошь и рядом объякучива- ются, мы знаем - факт несомненный, - что русские, проживающие в пределах Германии, некрасовцы, скорее выучиваются говорить по-немецки, скорее ассимилируются с немцами, чем таковые с нами. Следовательно, говорить, чтобы русский человек кого-то давил, да еще сознательно, - это говорить неправду... [Там же. С. 690]. Обратим внимание на то, что эта слабость русских в аргументации думских ораторов часто связана именно с положительно оцениваемыми качествами - миролюбием, простотой и добротой. Данный тип аргумента получил особое распространение в III Г осударственной думе, где самыми активными ораторами были депутаты-националисты.
3. Довод «к русскому сердцу». Типичный аргумент ad Ьошіпеш в парламентской коммуникации. По традиционной классификации это аргумент к пафосу, так как апеллирует к чувствам аудитории, направлен на изменение эмоционального состояния слушателей и участников дискуссии. В думских прениях это одна из наиболее распространенных форм национального аргумента, имеющая большое количество вариантов и разновидностей, объединяет которые обращение оратора к эмоциям и чувствам (аудитории, персонажа речи, самого оратора), характерным в данной ситуации именно для русского человека. Все эти доводы укладываются в модель «русский в этой ситуации не может не испытывать чувства Х, поэтому поступает так, а не иначе». Интересен тот факт, что данный довод был универсален с точки зрения политической принадлежности ораторов, но особенно был предпочитаем, конечно же, националистами. Господа народные представители, трудно всходить на эту трибуну, чтобы говорить по такому вопросу, по вопросу, который так больно ударяет по струнам русского сердца, со сдержанностью и хладнокровием... Когда выслушаешь все то, что нам говорилось, что произносилось оттуда [с трибуны], то нужно много выдержки для того, чтобы не потерять самообладания и хладнокровия и остаться в уважении к тому собранию, в котором находишься [16. С. 687].
4. Довод к истории. Модель «нация Х исторически относилась к нации У так, а не иначе». Данный вид довода имел две основные области применения. Во-первых, при помощи него оратор стремился объяснить характер отношений между нациями, сложившийся на данный момент. Когда же депутатов не устраивал статус-кво этих отношений, аргумент применялся как доказательство того, что необходимы кардинальные перемены во внешней политике России. Грамота Императора Александра I, данная финляндцам в Борго, была делом его военных соображений, и, конечно, он мог давать свои милости, кому ему было угодно, но подданные шведского короля не только не имели права принимать этих милостей от Императора Российского во время войны, но не имели права даже являться к нему на подобные совещания, а тем более сеймы. И это тем более, что при шведском владычестве никакого финляндского сейма не существовало, а был общий шведский риксдаг. Короче говоря, акт, на котором Финляндия думает обосновать юридическое бытие свое как государства, совершенно несостоятелен [17. С. 15].
Однако гораздо чаще рассматриваемый довод применялся как параллельный пример-прецедент из истории, доказывающий необходимость того или иного подхода во внешней политике. При этом довод довольно часто носил манипулятивный характер, так как оратор редко демонстрировал связь между историческим фактом и современностью, не обращал внимания аудитории на условия применения рекомендуемого подхода в реалиях начала ХХ в. Когда Наполеон вторгался в Россию, то он тоже издавал разные повеления и дарил льготы подданным Русского Императора, ввозил фальшивые русские деньги и т.д. И я думаю, что на этих актах никоим образом нельзя основывать каких бы то ни было юридических прав русских подданных, ибо эти права были получены от императора французов во время войны с Россией. О подобных правах не следует даже напоминать, а не то что основывать на них свои притязания [17. С. 15-16]. В думской дискуссии была особенно распространена апелляция к древнеримской и древнегреческой истории. В древние времена, господа, скажу вам и укажу на факты из истории Рима, Рим, покоривший этрусков, Рим, покорявший самнитян, Рим, покорявший галлов и другие народы, Рим мало-помалу давал права то одной, то другой, то третьей народности сообразно тому, как оне относились к римлянам, и каждое дарение римского народа побежденным было актом величайшей милости, и когда оно являлось преждевременным, когда являлось незаслуженным, тогда римские граждане возмущались и относились прямо обструкционной к той народности, которая неправильно получала эти дары» [16. С. 697-698]. Апеллирование к истории - частотный аргумент, регулярно использовавшийся несколькими харизматичными думскими ораторами, отличавшимися высоким уровнем образования и риторической культуры. Этот довод, по данным стенограмм, нередко вызывал непосредственную реакцию думской аудитории - аплодисменты, шум, возгласы с места.
5. Довод к авторитету. Этот традиционный вид аргумента не был частотным, но имел высокий персуазивный потенциал. Модель аргумента - «ученый Х утверждает, что нация обладает определенными признаками». Апеллирование к авторитетным ученым в русской парламентской дискуссии начала ХХ в. было широко распространено, однако его использование в качестве национального аргумента было сопряжено с рядом трудностей: сложность верификации научных данных при изучении национальной проблематики, идеологическая ангажированность исследователей и т. п. Однако депутаты-националисты постоянно стремились подвести научную базу под национальный вопрос, поэтому настойчиво обращались к трудам социологов, экономистов, историков, этнографов. Те, которые забывают горькую, печальную действительность, которые в ослеплении стремятся к какому- то культу космополитизма и либерализма, стараются доказать, что мы душим финляндцев, им следовало бы прочесть как экстракт из всех тех трудов, которые издаются по вопросу о Финляндии, хотя бы брошюру Суворова «К вопросу о равноправии...» Кого? Евреев? Нет, русского народа в пределах Финляндии [Там же. С. 698]. В то же время довод к авторитету мог строиться на обращении не к научному труду, а к фактам из биографии выдающихся ученых. Русские не могут служить нигде в Финляндии, ибо от всех русских требуется окончание курса финляндского учебного заведения, а, конечно, русские не получают образования в финляндских учебных заведениях. Русский врач почти до сего времени не смел лечить в Финляндии. Ведь это не анекдот, что когда знаменитый профессор Боткин послал рецепт в финляндскую аптеку, то аптекарь отказал выдать лекарства, ибо профессор Боткин не имел-де звания финляндского врача [17. С. 22].
Выводы
Распространенность национального аргумента в русском парламенте начала ХХ в. свидетельствует о его высоком персуазивном потенциале. Различные варианты национального аргумента использовались в речи ораторов практически всех политических партий в Думе: чаще всего - в выступлениях радикальных националистов, несколько реже - в речах депутатов, принадлежавших к центристским и левым фракциям. Рассматриваемый тип аргумента во всех четырех дореволюционных Думах не подвергался институциональным ограничениям, и, например, рассуждения о том, что представители какой-либо нации неполноценны в том или ином отношении, не способны мирно сосуществовать с титульной нацией или стремятся к разрушению России, повышали градус эмоций в Думе, но не запрещались как таковые.
Выделяются пять наиболее частотных вариантов национального аргумента: довод к нации-жертве, к национальной слабости, «к русскому сердцу», к истории, к авторитету. Этим, однако, круг разновидностей не ограничивается. Стенограммы заседаний Государственной думы свидетельствуют о многообразии проявлений национального аргумента и, если так можно выразиться, о творческом подходе депутатов к осмыслению национального вопроса в целях доказывания различного рода тезисов, которые далеко не всегда были связаны с этническими проблемами. Многие депутаты пытались объяснить поступки и действия политиков и вообще агентов политического дискурса их национальной принадлежностью, причем делали это открыто, заявляя об этом с думской трибуны.
По отношению к объекту доказывания национальный аргумент является аргументом ad Ьоттет, так как ориентирован либо на пафос (довод «к русскому сердцу»), либо на этос (к нации-жертве, к национальной слабости, к истории). При этом в основе рассмотренных моделей национального аргумента чаще всего лежит субъективная интерпретация оратором истории и отношений между нациями, а не фактология, что позволяет говорить о высоком манипулятивном потенциале выступлений, содержащих подобные доводы. По большому счету, лишь довод к авторитету выбивается из общего интерпретационного поля, так как относится по классификации Аристотеля к так называемым «естественным» аргументам. Но и в этом случае сам выбор авторитетного мнения, подбор цитат, фактов, введение в современные оратору контексты также вносят в довод субъективное отношение говорящего. В этом плане научный интерес может представлять сопоставление структуры и функционирования национального аргумента дореволюционного парламента с современной Государственной думой, что позволит представить динамику развития персуазивности данного типа доводов в отечественной парламентском дискурсе в целом.
Литература
1. Грановская Л.М. Риторика / под ред. В.А. Плотниковой. М. : Азбуковник, 2004. 218 с.
2. Громыко С.А. Приемы и средства речевого общения в I Государственной думе 1906 года. Вологда : ВГПУ, 2010. 215 с.
3. Аннушкин В.И. Риторика. Вводный курс. М. : Флинта : Наука, 2006. 296 с.
4. Михальская А.К. Основы риторики: Мысль и слово. М. : Просвещение, 1996. 416 с.
5. Чистякова И.Ю. Русская политическая ораторика первой половины ХХ века: этос ритора : автореф. дис. ... д-ра филол. наук. М., 2006. 181 с.
6. ВолковА.А. Основы риторики. М. : Академический проект, 2003. 304 с.
7. Китайгородская М.В., Розанова Н.Н. Современная политическая коммуникация // Современный русский язык: социальная и функциональная дифференциация. М., 2003. С. 151-240.
8. Хазагеров Г.Г. Политическая риторика. М. : Никколо-Медиа, 2002. 313 с.
9. Чудинов А.П. Политическая лингвистика. М. : Флинта : Наука, 2006. 254 с.
10. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. М. : Гнозис, 2004. 328 с.
11. Dijk T.A.v. Studies in the pragmatics of discourse. The Hague etc.: Mouton, 1981. 331 с.
12. Perelman C., Olbrechts-Tyteca L. The new rhetoric: A treatise on argumentation. Notre Dame : University of Notre Dame Press, 1969. 576 с.
13. Аристотель. Риторика // Античные риторики / под ред. А.А. Тахо-Годи. М., 1978. С. 15-166.
14. Матвеев А.В. Идеологема «русский» в думской риторике В.М. Пуришкевича (опыт контент-анализа) // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: Вопросы теории и практики. 2016. № 7 (69),
ч.2. C. 118-122.
15. Голоднов А.В. Риторический метадискурс: к определению понятия // Вестник Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина. 2008. Вып. 2 (13). С. 7-18.
16. Государственная дума Российской империи: Стенографические отчеты. Третий созыв. Сессия I. СПб., 1908.
17. Речи членов Государственной думы Маркова 2-го и Пуришкевича по запросу о Финляндии 12 и 13 мая 1908 года. СПб. : Россия, 1908.
References
1. Granovskaya, L.M. (2004) Ritorika [Rhetoric]. Moscow: Azbukovnik.
2. Gromyko, S.A. (2010) Priemy i sredstva rechevogo obshcheniya v I Gosudarstvennoy dume 1906 goda [Techniques and means of speech communication in the First State Duma in 1906]. Vologda: Vologda State Pedagogical University.
3. Annushkin, VI. (2006) Ritorika. Vvodnyy kurs [Rhetoric. An introductory course]. Moscow: Flinta: Nauka.
4. Mikhal'skaya, A.K. (1996) Osnovy ritoriki: Mysl' i slovo [Basics of rhetoric: Thought and word]. Moscow: Prosveshchenie.
5. Chistyakova, I.Yu. (2006) Russkayapoliticheskaya oratorikapervoypoloviny XXveka: etos ritora [Russian political oratorics of the first half of the twentieth century: ethos of the orator]. Abstract of Philology Dr. Dis. Moscow.
6. Volkov, A.A. (2003) Osnovy ritoriki [Basics of rhetoric]. Moscow: Akademicheskiy proekt.
7. Kitaygorodskaya, M.V & Rozanova, N.N. (2003) Sovremennaya politicheskaya kom- munikatsiya [Modern political communication]. In: Krysin, L.P. (ed.) Sovremennyy russkiy yazyk: sotsial'naya i funktsional'naya differentsiatsiya [Modern Russian language: Social and functional differentiation]. Moscow: Yazyki slavyanskoy kul'tury.
8. Khazagerov, G.G. (2002) Politicheskaya ritorika [Political rhetoric]. Moscow: Nikko- lo-Media.
9. Chudinov, A.P. (2006) Politicheskaya lingvistika [Political linguistics]. Moscow: Flinta: Nauka.
10. Sheygal, E.I. (2004) Semiotika politicheskogo diskursa [Semiotics of political discourse]. Moscow: Gnozis.
11. Dijk, T.A. v. (1981) Studies in the pragmatics of discourse. The Hague etc.: Mouton.
12. Perelman, C. & Olbrechts-Tyteca, L. (1969) The new rhetoric: A treatise on argumentation. Notre Dame: University of Notre Dame Press.
13. Aristotle. (1978) Ritorika [Rhetoric]. In: Takho-Godi, A.A. (ed.) Antichnye ritoriki [Ancient orators]. Moscow: Moscow University.
14. Matveev, A.V. (2016) Ideologeme “Russian” in V. M. Purishkevich's Duma rhetoric (content analysis experience). Istoricheskie, filosofskie, politicheskie i yuridicheskie nauki, kul'turologiya i iskusstvovedenie: Voprosy teorii ipraktiki. 7 (69):2. pp. 118-122. (In Russian).