«Национальный аргумент» в русской парламентской риторике (на материале дискуссии в Государственной думе Российской империи)
С.А. Громыко
На материале стенограмм заседаний Государственной думы Российской империи выделены пять основных моделей национального аргумента: довод к нации-жертве, к национальной слабости, «к русскому сердцу», к истории, к авторитету. Выявлен персуазивный потенциал национального аргумента в русской парламентской риторике, оценена его сущность с точки зрения объекта убеждения. Объясняются причины широкого распространения национального аргумента в русской парламентской речи. Анализируется связь между использованием данного аргумента в речи оратора и реакцией на него аудитории.
Ключевые слова: риторика, парламентская речь, национализм, аргументация, прагматика, аргументы, персуазивность.
`ARGUMENT FOR A NATIONALITY' IN THE RUSSIAN PARLIAMENTARY RHETORIC (ON THE MATERIAL OF THE DISCUSSIONS IN THE STATE DUMA OF THE RUSSIAN EMPIRE)
Sergey A. Gromyko, Vologda State University (Vologda, Russian Federation).
Keywords: rhetoric, parliamentary speech, nationalism, argumentation, pragmatics, ad homi- nem arguments, persuasiveness.
The article is devoted to revealing the persuasive potential of the national argument in the State Duma of the Russian Empire. The aim of the article is identification of the specifics of the argument system in the Russian parliamentary debate, which the author called `argument for a nationality', and analysis of options of this argument type.
The basis of the research methodology is discursive and logical-rhetorical analysis of the statements, which were reflected in the transcripts of the Russian pre-revolutionary Duma. At the first stage, a thematic selection of discursive units which contained references to nations, nationalities and ethnic groups was made. Then their logical-rhetorical status (thesis, argument, invective) was assessed and units which did not possess the property of an argument were excluded.
At the second stage, the selected units were classified and typologized according to the semantic models of arguments. At the final stage, the analysis of the functioning of each model of the national argument was carried out, taking into account the specifics of the addressee of the message, the topic of the speech and the audience's reaction to the application of the argument; the prevalence of the argument models in the Duma discussion was estimated. The source of the empirical material was the published verbatim records of the debate of the State Duma of the first, second, third and fourth convocations (1906-1917). A total of 83 texts, which represent the detailed speeches of deputies and members of the government from the rostrum, as well as the replicas recorded in the transcripts from the hall, were selected and analyzed. According to the results of the study, the author came to the following conclusions.
The author understands the term `argument for a nationality' as a persuasive complex of dissimilar arguments connected with the method of persuasion by appealing to such mental categories as national consciousness, national spirit, national character, national identity, and the historical formation of the nation, that is, various kinds of phenomena related to ethnic identification in the broad sense of this term. The argument for a nationality was widely used in the Russian parliamentary debate and was part of the discourse representatives' core tools of persuasion. The most frequent models of the realization of the argument for a nationality in the speeches of the Duma speakers are as follows.
1. The argument for a victim nation.
2. The argument for national weakness.
3. The argument for the `Russian heart'.
4. The argument for the history.
5. The argument for authority.
The shorthand transcripts of the meetings of the State Duma reveal the diversity of the manifestations of the argument for a nationality and the creative approach of the deputies to the comprehension of the `national question' in order to prove various kinds of theses, which were not always connected with ethnic problems.
Введение
аргумент национальный модель парламентский риторика
Русская парламентская речь отличается высокой степенью атональности и, как следствие, эмоциональностью, выразительностью, особой системой аргументации ([1, 2] и т.д.). Отчасти это связано с историей русского парламентаризма: в общей сложности российский парламент просуществовал 37 лет с большим перерывом на советский период. За такое короткое по меркам политической риторики время крайне сложно сформировать эффективные механизмы сдерживания атональности, какие существуют, например, в парламенте Англии. Известно, что учреждение Государственной думы в 1906 г. вызвало настоящую революцию в русском политическом дискурсе, ряд ученых связывают с I Государственной думой возникновение [3] или интенсивное развитие [1, 4, 5] в России устной публичной политической речи. До 1906 г. в России не было системы институтов демократического народного представительства, следовательно, не были выработаны принципы и механизмы публичной дискуссии в рамках политических институтов. Можно сказать, что I Дума стала своеобразным коммуникативным феноменом: публичное слово с трибуны политического института было предоставлено не только профессиональным государственным деятелям, но и крестьянам, священникам, рабочим, интеллигенции.
При этом формат именно дискуссии, а не монологических выступлений вызвал у перводумцев наибольшие затруднения: большинство депутатов не понимало важности парламентского регламента, официального, уважительного отношения к оппоненту, т. е. всего того, что входит в понятие институциональности общения. Следствием этого стали быстрое скатывание еще не сложившейся думской дискуссии в неинституциональные формы, в частности в митинг, низкая продуктивность политической деятельности и в конечном итоге - роспуск Думы [2. С. 184-188].
Парламенты следующих созывов демонстрировали более продуктивный подход к институциональной деятельности, что вылилось в качественно новые формы публичного речевого поведения. Начиная со II Думы можно наблюдать специфические, свойственные только отечественному парламенту, речевые стратегии и тактики участия в дискуссии, средства диалогичности, структурные модели выступлений, метафорические модели, способы аргументации. Последние требуют особого внимания.
Аргументация связана с важнейшей категорией классической риторики - убеждением. Изучение способов убеждения оратором аудитории позволяет сделать ряд выводов по отношению к обоим субъектам устной публичной речи. Оратор, как правило, использует те способы риторического убеждения, которые считает наиболее эффективными применительно к данной аудитории. Слушатель же, являясь продуктом определенной риторической культуры, воспринимает аргументы неодинаково: какие-то кажутся более убедительными, а какие-то - менее. Эта взаимосвязь ощутимо проявляется в политическом дискурсе.
Проблемы аргументации в политической речи традиционно привлекают внимание как отечественных ([6-10] и др.), так и зарубежных ученых [11, 12]. Риторическая аргументация в политической дискуссии - лучшая иллюстрация знаменитой мысли Аристотеля о том, что дело риторики не убеждать, но в каждом данном случае находить способы убеждения [13. С. 18]. Действительно, выбор и комбинация риторических средств убеждения могут быть настолько своебразными, насколько сложна аудитория, их воспринимающая.
В парламентской дискуссии начала ХХ в. особое место занимали аргументы, основу которых составляла апелляция оратора к различного рода явлениям, связанным с этнической идентификацией в широком смысле: обращение к национальности оппонента, к своей национальности, подчеркивание национальной принадлежности упоминаемых в выступлении агентов политического дискурса, затрагивание вопросов формирования того или иного этноса и т. п. [14. С. 122]. При этом такая апелляция была именно доводом, который должен был подтвердить какой-либо тезис. С одной стороны, распространенность этих аргументов можно объяснить наличием в Думах разных созывов, особенно в III Государственной думе, ярких ораторов-националистов. С другой стороны, «национальный аргумент» активно использовался и в I Думе, где черносотенцев еще не было, а самое главное, он использовался представителями практически всех политических сил в парламенте, от кадетов до октябристов, причем независимо от обсуждаемой темы. Однако обращает на себя внимание не только и не столько частотность данного типа аргументов, сколько их роль в парламентской дискуссии. «Национальный аргумент» появлялся при обсуждении депутатами самых важных для страны и общества вопросов, всегда вызывал бурную реакцию слушателей, что находит последовательное отражение в стенограммах заседаний Думы, и служил своеобразным катализатором развития дискуссии: стенограммы демонстрируют рост эмоциональности и спонтанности высказываний с трибуны, а также количества реплик с места.
Персуазивный потенциал «национального аргумента»
Под «национальным аргументом» мы понимаем персуазивный комплекс разнородных доводов, связанных со способом убеждения посредством апеллирования к таким ментальным категориям, как национальное сознание, дух, характер, национальная идентичность, а также к истории становления нации, т. е. к различного рода явлениям, связанным с этнической идентификацией в широком смысле. Национальный аргумент был востребован в русской парламентской дискуссии и входил в ядро персуа- зивного инструментария агентов дискурса. При этом персуазивность мы понимаем как «стилистический вариант» реализации аргументирования, как «практическое аргументирование» в реальных коммуникативных ситуациях [15. С. 14]. Исходя из этого определения мы можем сказать, что пер- суазивность не исчерпывается одним типом классических аргументов: к логосу, этосу или пафосу. В нашем случае она показывает, как участники русской парламентской дискуссии убеждали друг друга и аудиторию в реальных коммуникативных ситуациях, какие аргументы (независимо от их типа) считались убедительными, а какие нет.
Сразу же оговоримся, что предметом исследования в данной статье не являлись оскорбления по национальному признаку, ярлыки и иные факты речевой агрессии, которые не связаны с каким-либо тезисом и не являются аргументом по своей сути. Такие приемы, низводящие дискуссию до обыденного спора, безусловно, отражены в стенограммах заседаний парламента Российской империи, но они не имели какого-либо персуазивного потенциала, так как выходили за рамки парламентского регламента и осуждались со стороны депутатов. Мы не рассматриваем неинституциональные формы и модели оценочных высказываний типа «сам еврей», которые направлены не на убеждение, а на выражение резко негативной оценки и по сути являются навешиванием ярлыков.
Традиционно риторическая аргументация разграничивается с аргументацией логической, хотя и основывается на ней. Применительно к совещательным речам (к которым по классификации Аристотеля относятся речи политические) актуально деление всех риторических аргументов на две группы: argumentum ad rem (доводы к вещи) и argumentum ad hominem (доводы к человеку). Аргументы ad rem представляют собой доводы, касающиеся сути обсуждаемого вопроса, включают в себя естественные доказательства и аргументы к логосу и могут быть верифицированы слушателями или участниками дискуссии. Аргументы ad hominem включают в себя доводы к пафосу, т. е. к чувству, к эмоциональной памяти, и доводы к этосу, т. е. к моральному облику оратора, к обычаям, нравам [8. С. 32]. Аргументы к этосу и к пафосу сближает сложность их верификации, так как в основе каждого из них лежат оценочные суждения либо интерпретации. Национальный аргумент в основе своей представляет собой доводы ad hominem, а доводы ad rem находятся на периферии. Рассмотрим наиболее частотные модели-реализации национального аргумента в выступлениях думских ораторов. Мы называем эти модели в соответствии с традициями классической риторики по отношению к объекту апеллирования.
1. Довод к нации-жертве. Модель «нация Х - жертва коварного У». Это одна из самых частотных реализаций национального аргумента. Суть довода заключается в том, что оратор рассматривает нацию или народность как жертву других наций, исторического процесса, непреодолимых обстоятельств и т. п. Распространенность данного довода связана с тем, что у Думы впервые появилась возможность рассматривать национальные вопросы гласно и остро, поэтому и виновник того, что народ стал жертвой, некий «агрессор» также присутствует в аргументационной модели. Классический пример такого довода - аргумент В.М. Пуришкевича, использовавшийся им для доказательства тезиса о необходимости проведения жесткой государственной политики в отношении Финляндии: У нас любят толковать о равноправии, но что вы скажете, господа народные представители, на то, если я вам докажу на основании документальных данных, что положение русского человека в Финляндии только несколько лучше положения еврея или цыгана? Странно, дико; народ-победитель, народ-завоеватель, народ, занимающий громадную территорию, первое место по территории среди держав мира, народ этот имеет под боком у себя насекомое, в сущности говоря, и это насекомое его душит» [16. С. 697].
Довод к нации-жертве чаще всего не предполагал предъявления рациональных аргументов, он строился на наблюдениях, свидетельствах, личных впечатлениях, а зачастую вообще на субъективных эмоциональных оценках взаимоотношений между нациями. Отсюда использование ораторами интерпретаций исторических фактов, антитезы, гиперболы и литоты. Схожим образом Н.Е. Марков приводит национальный аргумент к тезису о невиновности русской армии в ее поражении при Мукдене: Благодаря агитации, благодаря крамоле... в нашу армию проник мятеж, проникла смута... Наиболее вредный элемент, расстраивавший нашу доблестную русскую армию, есть несомненное изобилие еврейских сил; пока у нас будут призывать в состав русской армии 30000 евреев ежегодно, до тех пор русская армия не освободится от своих язв (Шум слева). Я говорю это не для того, чтобы опорочивать и оскорблять евреев. Нет, я говорю это потому, что это доказано опытом и тяжелым опытом испытано, что эта нация при всех своих талантах, при всех добродетелях, о которых я, впрочем, умолчу, она для военного дела не годится. Почему и отчего, не будем рассуждать, но несомненно, что евреи в нашей армии представляют зло и надо, чтобы это зло было так или иначе прекращено [16. С. 1655]. В речи Маркова русская армия представлена жертвой ряда врагов, как внутренних, так и внешних.