Мотив искушения в романе Л.М. Леонова "Вор"
А.О. Задорина
Рассматривается мотив искушения как духовного испытания в романе Л.М. Леонова «Вор». Установлено, что при разработке библейских сюжетов искушения автор наделяет их социально-бытовым и прогностическим прочтением, выходя за рамки канонических текстов и наполняя новым содержанием. Анализ алломотивов искушения гордыней, властью, знанием позволяет оценить духовно-нравственные пределы леоновских героев и сделать выводы о сложности авторского замысла.
Ключевые слова: мотив искушения, образ запретного плода, духовное испытание, библейский сюжет, искушение творчеством, выбор пути.
The Motif of Temptation in Leonid Leonov's The Thief
Keywords: motif of temptation, image of forbidden fruit, spiritual test, biblical plot, temptation of creativity, choice of path.
The article presents the results of the analysis of the temptation motif in Leonid Leonov's novel The Thief, which, despite the high degree of knowledge of the writer's individual texts and their motif structure, remains little-studied. The relevance of the work is due to the plotforming function of this motif and its role in interpreting the ideological content of the novel, which was noted by the largest researchers of Leonov (A.A. Dyrdin, L.P. Yakimova, T.M. Vakhitova). The methodological basis of the study was works on the poetics of motif (V.Ya. Propp, I.E. Silantyev), religious and philosophical research (S. Kierkegaard, G. Egorov, F.N. Kozyrev). The method of structural-typological motivational analysis revealed the key options for the motif of temptation. In The Thief it is revealed in the sense of testing the heroes' spirit, moral fortitude, faith and is often correlated by the writer with biblical stories about seduction (Adam and Eve in the Eden, Christ in the desert). Through the test of the heroes by love and revolution (Mitka Vekshin - V'yuga - Baluyev), pride (Vekshin - Pchkhov, Vekshin - V'yuga), power (Vekshin - Sanka Bicycle), knowledge (Vekshin - V'yuga - Tanya Vekshina), Leonov shows their ability to resist temptation, independent choice of path, degree of moral decline. These allomotifs are of great artistic value primarily for interpreting the image of the protagonist, Mitka Vekshin, expressing the spirit and thinking of the crisis time. Another significant allomotif - temptation with creativity, to which several characters (Manyukin, Chikilev, Firsov) are subjected - is a variation of temptation with pride, since each of these heroes seems to have a unique glory of a genius, worthy of perpetuation. Unlike other allo- motifs, Leonov almost always shows the temptation of creativity in a playful, ironic manner. Most of the heroes of The Thief are subjected to various types of temptation, but since none of them is able to pass this spiritual test completely, the mode of temptation is replaced by the mode of fall (moral (V'yuga, Mitka) and physical (Tanya Vekshina)) and eternal despair; Kierkegaard, in his Fear and Trembling, very subtly called their combination “demonic despair”. Obviously, Leonov rethought the situations of temptation, which allusively go back to the texts of the Holy Scripture; and their assessment does not always correspond to the orthodox biblical one, entering into a worldview conflict with it. The development of the image of the protagonist, who has not passed the spiritual test and, at the same time, is attractive to the narrator by his rebellion against the system (the prodigal son Vekshin is the only one to violate the principle of “not looking back”), indicates the ambiguity of Leonov's intention, which changed during the repeated editing of the novel.
Основная часть
Мотив искушения является одним из типичных для древнерусской агиографии и религиозного искусства в целом. Значимость мотива обусловлена его функцией: испытание веры. Мотив испытания имеет и фольклорные истоки, часто становится необходимым звеном в сюжете волшебной сказки. В.Я. Пропп связывает постоянную современность этого мотива с «бессознательной жизненной философией»: не только в эпосе, но и в жизни «мы окружены испытателями и испытующими, вся жизнь в любой момент есть испытание» [1. С. 184-185].
Функция испытания в волшебной сказке связана с решением трудной задачи. В отличие от духовного испытания (веры) здесь проверяются душевные и физические свойства героев. Пропп отмечает, что задача может быть решена и хитростью, тогда как в случае с испытанием веры сила героя - в его воле. Способностью противостоять искушению подчеркивается духовная мощь героя, сила его любви к Богу. Интересное развитие мотив получил также у писателей-романтиков: искушение для них - это попытка заглянуть за пределы дозволенного, общеизвестного (Э. По, В.Ф. Одоевский).
Под искушением обычно понимают введение в соблазн верующего нечистыми силами. У В.И. Даля даны три толкования глагола искушать:
1) испытывать, изведывать, убеждаться опытами в образе действий или мыслей, чувств;
2) подвергать испытанию кого-либо;
3) соблазнять, прельщать, смущать соблазном, завлекать лукавством; стараться совратить кого-либо с пути блага и истины [2. Т. 2. С. 52].
В Священном Писании понятия искушения и испытания также разведены не полностью: «Искушение - соблазн греха, испытание человека» [3. С. 236]. Целью испытания, в свою очередь, всегда оказывается благо. Слово Божие наставляет, что те, кто подвизаются ради Бога, неизбежно будут нести бремя искушений ради своего спасения - именно поэтому искушение понимается как «посещение Божие»: «Сын мой! если ты приступаешь служить Господу Богу, то приготовь душу твою к искушению: управь сердце твое и будь тверд, и не смущайся во время посещения» [Сир. 2, 1-2].
Основными библейскими сюжетами собственно об искушении могут быть названы искушение Адама и Евы запретным плодом и искушение Христа Сатаной (этому сюжету придается особое значение в библеистике). Писатели также часто обращаются к искушениям святых, зафиксированных в патериках, житиях - искушение святого Антония, преподобного Сергия Радонежского, преподобного Макария Оптинского. Образ запретного плода как предмета соблазна - определяющий для ситуации искушения. Взятый с Древа познания, он испытывает человека на способность осознанно выбирать между Добром и Злом, подвергаться искушению или преодолевать соблазн и неотрывно связан с понятием первородного греха, т.е. имманентной греховностью человека. Искупителю человеческого греха, Иисусу Христу, также предстоит пройти сатанинское искушение, о чем с разной степенью детализации пишут все евангелисты, кроме Иоанна. Искушение происходит после крещения Иисуса, во время сорокадневного поста, и становится, таким образом, формой испытания дьяволом его веры, божественной силы и воли. Против трех обольщений (голод, гордыня, власть) смог устоять Иисус, и сатана оставляет своё испытание.
В экзистенциализме взгляд на феномен искушения-испытания более свободный, развивается, в частности, мысль о возможности искушения со стороны Бога. С. Кьеркегор, анализируя ветхозаветный сюжет об Аврааме и его сыне, полагает, что требование Бога принести в жертву единственного и столь долгожданного сына также является искушением [4]. Искушение в богословской интерпретации - внешняя сторона отчаяния; иначе говоря, эти две категории взаимосвязаны идеей богоборчества.
Мотив искушения-испытания в произведениях Л.М. Леонова почти не исследован в литературоведении. Из внушительного корпуса работ он упомянут только в статьях А. А. Дырдина «Веросознание и мифология в романе «Пирамида» (Версия мифа о падших ангелах)», В. Супы «Евангельский текст в современном русском романе (“Покушение на миражи” В. Тендрякова и “Пирамида” Л. Леонова)» [5. С. 501-508]. Дырдин утверждает ключевое значение мотива испытания в творчестве Леонова, особенно в «Пирамиде» [6. С. 44], но при этом ракурс его работы сосредоточен именно на итоговом романе мастера. В данной статье представлен анализ мотива искушения в романе «Вор», при этом внимание уделено как соотносимым с библейским первоисточником эпизодам испытания веры, так и ситуациям, прочитывающимся вне Священного Писания.
В романной прозе Л. М. Леонов часто обращается к сюжету искушения первых людей, Адама и Евы, запретным плодом с Древа Познания. В «Воре» сюжет об Адаме и Еве вспоминается в связи с развитием любовной линии романа. В любовном треугольнике Балуева - Векшин - Доломанова связи между тремя вершинами определяются мотивом искушения. Любовь-ненависть Митьки-вора и Маньки Вьюги постоянно подпитывается силой соблазна, непреодолимой для героев: «Вон, Адам-то сто пятьдесят годков Еве своей противился... тогда дольше века бывали! Уж она его будто и тем и этим, пока не надоумил черт яблочком. И всего лишь разок куснуть дала, а по сей срок жует. И плюется, и скулит, и зарекается, а всё отстать не может!» [7. Т. 3. С. 375]. Тайна парадоксальных отношений между героями раскрывается читателю в эпизоде заключительной встречи сестры Векшина, Тани, и Маши Доломановой, когда последняя, решив показать истинное лицо Митьки его защитнице, рассказывает о роковом вечере на Кудеме, когда Митька так и не пришел на свидание и девушку обесчестил дезертир Агей, впоследствии забравший ее с собой. Этот разговор указывает на то, что в ситуации определения между делом большевиков и любовью Митька, искушенный революцией, выбирает ее, теперь она его невеста. Подобный ракурс мотива весьма показателен для литературы того времени (первая редакция «Вора» - 1926-1927 гг.), достаточно вспомнить повесть В. Зазубрина «Щепка», имеющую подзаголовок «Повесть о Ней и о Ней» (1923), где революция становится Прекрасной Дамой чекиста Срубова. Падение Векшина - расплата за искушение идеей разрушения и правом на насилие.
Артистка Балуева осознает, что привязать к себе Митьку ей нечем: не помогают ни вкусные борщи, ни попытки приголубить. Искушенный революцией и Вьюгой, Митька не ведает другого соблазна, как идти по краю пропасти - своеобразная аллюзия к пушкинскому «Пиру во время чумы»: «Есть упоение в бою,/ И бездны мрачной на краю,/ И в разъяренном океане. // Средь грозных волн и бурной тьмы.» [8. Т. 2. С. 555]. Само прозвище героини «Вьюга» помещает ситуацию трагического искушения у Леонова в общий с А.С. Пушкиным образный ряд (стихийное начало: ярость, гроза, буря, вьюга). Однако для Зины Балуевой, как и для Тани Векшиной, Митька - своеобразный символ веры: он идеален, несмотря на то, что вор. Чикилев, будущий супруг певицы, неустанно твердит ей о неминуемом для Векшина эшафоте - и тем самым наделяет героя в глазах невесты мученическим венцом. Балуева «сдает позиции», когда хитрый чиновник атакует ее дочку. Задаривая ребенка нарядами, угощениями (аналогично тактике Балуевой по отношению к Векшину), Чикилев в скором времени добивается успеха.
Таким образом, неоднородность персонажной структуры раскрывается в романе через переменное действие механизма соблазнительного пряника, и автор показывает, что героев можно разделить на восприимчивых к «сладкому» (Балуева, Чикилев) и к кислому (Вьюга, Векшин). Если в первом случае предмет соблазна внушает надежду на светлую жизнь, то во втором - на избавление от тоски. Для сюжета определяющим является второй ракурс рассмотрения соблазна, с его экзистенциальной тревогой и бунтом (Векшин отказывается от уютной бедности Балуевой и уходит в маргинальную атмосферу кабака, воровской вечери у Агея) - типичные составляющие ситуации искушения [9]. Кислое яблоко становится синонимом шага в сторону - Адаму было позволено есть любые плоды, кроме как с Древа Познания. Таким образом, философским подтекстом искушения оказывается внутреннее самостояние, превращение из прообраза в человека.
Смысл испытания раскрывается в случае действенной реакции героя на него, т.е. герой преодолевает или не преодолевает затруднение. На этом этапе мотив может обрастать дополнительными алломотивами. Прозрение, знание, часто звучащие в художественном дискурсе на уровне подтекста, формируют семантическое ядро данного мотива. В сюжете об искушении Христа в пустыне спаситель проходит испытание голодом, гордыней, властью, причем, отметим, что так как Сатана, пытаясь смутить страждущего, говорит о хлебах, ангелах, царствах (все во множественном числе), то - и излишеством. Все эти алломотивы становятся сюжетообразующими и в леоновском «Воре». Так, искушение гордыней воплощается в диалогах и взаимоотношениях таких персонажных пар, как Митька Векшин - Манька Вьюга, Митька Векшин - Санька Велосипед, Митька Векшин - Пчхов. Присутствие во всех перечисленных цепочках главного героя не случайно - гордость, непреклонность, железность короля воров отмечаются всеми действующими лицами. Сходя с ума от ревности, Векшин днем и ночью пытается застигнуть Машу Доломанову в объятиях кудрявого Доньки, но не может признаться ей в своих так и не остывших чувствах. Показателен ночной разговор, когда сталкиваются две гордыни, закрывающие дверь любви и прощения: «Оба глядели в глаза друг другу, оба не смогли бы предсказать, что последует через минуту» [10. Т. 2. С. 626]; «Несмотря на внешнюю замедленность, игра велась на такой бешеной смене уловок, доводов и их оттенков, что обоим некогда было по какой-нибудь дразнящей несообразности противника разгадать истинное направление маневра» [Там же. С. 629]. Искушение узнать правду толкает Митьку примчаться в полночь к этой непонятной для него женщине, но именно гордыня не дает ему сделаться хоть на миг человечным. Рефреном, определяющим поведение героя, становится самонадеянная уверенность, что Вьюга «не смела покуситься на Кудему, верность которой должна соблюдать даже в яме с Агеем, потому что самый мир тогда померкнул бы» [Там же. С. 652]. Позже Митька приходит к пониманию того, почему он не прошел это испытание: Маша имела полное право выбрать любого человека, имела право на любовь, на счастье без него, без Векшина, да и сам он «никогда не интересовался ею» [Там же. С. 653]. Таким образом, в сложном взаимодействии героев одновременно пересекаются алломотивы искушения гордыней, властью (Векшина над Вьюгой, Вьюги над Векшиным), знанием.
Санька Бабкин, по прозвищу Велосипед, - еще один герой, участвующий в духовном испытании главного героя, однако, в отличие от Маши Доломановой, вечной искусительницы Векшина, образ Саньки в полном объеме раскрывается в финале, когда мелькавшие ранее авторские намеки, недомолвки складываются в цельное полотно. Митька привык относиться к Саньке как к тому, кто всенепременно выполнит любое его указание, но эта уверенность основана не столько на доверии, сколько на осознании своей власти над Бабкиным. Узнав о желании товарища обзавестись семьей и уехать в деревню, стать таким образом на путь истинный, Митька направляется к нему с визитом. Уточнив степень готовности покинуть воровскую жизнь, а именно количество накопленных для переезда денег, Векшин не удерживается от искушения потребовать зашитые в угол одеяла червонцы. Осознавая, как эти полсотенки рублей доставались колодочнику Саньке и его чахоточной жене Ксенье, подавшейся в швеи, как трудно нищему хоть что-то накопить, Митька хочет взять именно их, чистые деньги, разрушая возможность ближайшего отъезда, излечения Ксении: «Ладно, давай из них сороковку, попробую уложиться!» [10. Т. 2. С. 422]. Автор психологически точно выстраивает ситуацию диалога так, что сама интонация Митьки носит не просительный или требовательный характер, а снисходительный («ладно, давай»), как будто бы это он, по доброте душевной, уступает Саньке право отдать ему тяжелые, трудовые накопления. Требование «сороковки» напрямую соотносится с мотивом искушения товарища, так как Векшину очень важно проверить, послушается ли на этот раз напарник, но, прося «святые деньги» [Там же], вор сам впадает в искушение получить последнюю власть над человеком. Испытание властью герой не проходит - взятые деньги он тратит тем же вечером на разгул в трактире.
Отметим еще одну важную деталь: через некоторое время Санька Велосипед приходит к Векшину и отдает ему оставшуюся десятку. «Вот, принес, хозяин!» [Там же. С. 471]. Вор не понимает, почему Санька явился, и тот в безумной скороговорке упоминает то и другое, скрывая главный мотив: испытать, возьмет ли последнее, или все же есть для Митьки что-то святое. Характерно, что Векшин и эти десять рублей берет с прежней уступительноснисходительной интонацией: «Ладно, возьму, если тебе так нужно...» [Там же. С. 472]. Эта деталь («святой червонец») обретает новый подтекст в заключительной сцене с Ксенькой, женой Бабкина. Обвиняя Векшина в его дьявольской гордыне и желании управлять другими, Ксенья кричит: «Червонец, тот самый, что пожаловал мне за девство мое в тот первый, еще до Саньки, бывший первопроходец мой! Ласковый такой, благообразный старичок с бородкой попался мне на разживу, все головой качал на повесть мою, даже языком в конце пощелкал от жалости. словом, умилился он очень, но не помиловал» [Там же. С. 605]. Сопоставляя эти эпизоды, повествователь выводит на одну линию грехи Векшина и «первопроходца»: искушение похотью и искушение властью лежат в равной плоскости, и нет оправдания обоим. Искушающиеся «благодетели», с точки зрения обезумевшей (а значит, говорящей искренне) Ксеньи, из тех, кто якобы добрыми поступками (заплатил нищей, позаботился о товарище) загоняет невинные души на путь в бездну, откуда нет спасения.