Другой смысл связи царя Петра с воздушной и водной стихиями обусловлен авторским пониманием исторических сдвигов как неизбежных. Кроме прямого значения воздушной и водной стихий (море для Петра -- путь к другим странам, а болото -- местность, на которой строится новый город), возможно метафорическое прочтение их смысла. Это стихии движения, перемен. Леонид Карасев пишет следующее о семантике водной стихии: «Этим свойством вода реально, а не условно напоминает живое существо, живое движение, выделяясь среди других обычных, то есть «неподвижных», веществ» [4, с. 141]. Петр, с которым в рассказе связывается «великий сквозняк», устремлен к переменам. Противостоящая ему Русь («смирные мужики») -- консервативна, патриархальна. Сообщая о том, что «окно» в Европу было все же прорублено, и свежий ветер ворвался в ветхие терема, повествователь задает позитивную оценку результата деятельности Петра, хотя и не отменяет трагического характера его противостояния с русским народом, а также того, что направленность этой деятельности была обусловлена желанием подчиниться «чужому» инонациональному: «Что была Россия ему, царю, хозяину, загоревшемуся досадой и ревностью: как это -- двор его и скот, батраки и все хозяйство хуже, гупее соседского? С перекошенным от гнева и нетерпения лицом прискакал хозяин из Голландии в Москву, в старый, ленивый, православный город...» [8, с 143].
Если с точки зрения Петра сопротивление ему Руси -- проявление ее косности («Разъярилась царская душа на такую непробудность, и полетели стрелецкие головы» [8, с 144]), то для народа его действия -- придание земле «чужого облика» («.не можем голландцами быть, смилуйся...» [8, с 144]). Следовательно, суть не в антагонизме стихий. Это особенно отчетливо следует из пьесы «На дыбе», которая заканчивается картиной наводнения в Петербурге. Сначала Петр со страхом признает «погибельность» «веста» в десять баллов, а затем с ужасом наблюдает за тем, как вода уничтожает созданный им флот, как по улицам плывут дома, леса, животные, люди, и понимает, что «гибнет Питербурх». Суть происходящего точнее всего определяет явившийся к Петру Апраксин: «Море на нас поднялось» [7, с. 652]. Так, начавшись противостоянием Петра и поднятой им «на дыбы» России, пьеса толстого заканчивается картиной вселенской катастрофы, своего рода восстания стихий против всего, что было создано Петром. В рассказе «День Петра» царь, хотя и уходит во тьму (закончился очередной день его битвы с Россией), о его поражении не идет речь. А стихии воздуха и воды, с одной стороны, и земли, с другой, разведены в связи с тем, что представляют непримиримые стороны конфликта. Петр I как человек эпохи Просвещения вступает в противоборство с народом, сохраняющим мифопоэтическое (символическое, традиционалистское) миропонимание. И ни одна из сторон не пытается учесть аргументы другой. В таком случае когнитивный разрыв мотивируется в антропологическом ключе, поскольку в его основе -- различные модальности, установки противостоящих сторон. Особенно отчетливо это отсутствие понимания проявляется в эпизоде ночной встречи Петра и староверца Варлаама. Обращаясь к мученику, изуродованному пытками, но по-прежнему видящему в нем антихриста, Петр с сожалением признает невозможность для них договориться «до хорошего», а тот в свою очередь, смотрит на Петра как на «обреченного на еще большие муки» «брата» своего [8, с. 163]. Нельзя исключить, что, создвавая этот эпизод, А. Н. Толстой опирался на средневековую традицию. А. М. Рындин следующим образом описывает ее: «В повествованиях об убиении страстотерпца (святого, канонизированного за смерть в подражание страданиям Христа) его убийцы наделены особенными характеристиками, как бы выводящими преступников за пределы человеческого. '...'. Совершенное ими оценивается как акт сознательного проявления сатанинской воли, бросающей вызов Богу и миропорядку. Преступление их уподобляется бунту и отпадению дьявола от Творца.
Убийцы страстотерпца -- это его близкие. Близость или родство заговорщиков-преступников со святым -- едва ли не обязательная особенность страстотерпческих агиографий» [6, с. 161].
Хотя, безусловно, нельзя не признать возможным и иной смысл финала их встречи. Варлаам мог, не примиряясь с действиями Петра, угадать, что тот является не меньшим мучеником, чем те, кого он предает пыткам и казням. Тем самым А. Н. Толстой усиливал трагизм воссозданной им ситуации.
Выводы
Обращение к образам стихий в рассказе «День Петра» позволяет представить это произведение в контексте рассуждений А. Н. Толстого о сути национальной истории. Что является ядром национального духа? Чему и почему он сопротивляется? Это дух консервативный, сопротивляющийся новому. Не случайно он привязан именно к земле, наиболее неподвижной из стихий, тяжелой, но умножающей силы. Оттого он так мучительно воспринимает перемены, видя в них вторжение хаоса. Финал рассказа имеет открытый характер. Возможно, потому, что сам автор в процессе написания рассказа еще не нашел ответ на вопрос о путях выхода из сложившегося противоречия. А потому энергийно-смысловым ядром «Дня Петра», как представляется, является именно трагизм противостояния.
Список использованных источников
толстой петр стихия образ
1. Агапкина Т А. Чужой среди своих / Т А. Агапкина // Миф и культура : Человек - не-человек. - М. : Ин-т славяноведения и балканистики РАН, 1994. - С. 15-18.
2. Большакова А. Ю. Теория архетипа и концептология [Электронный ресурс] / А. Ю. Большакова // Культурологический журнал. - 2012. -№ 1 (7). - Режим доступа : Ьі1р://сі-]оита1.т/іш/]оитак/109.МтІ&|_і<І=9
3. Виктор Георгиевич Зинченко: Научное наследие литературоведа. Воспоминания / научн. ред. В. И. Силантьева. - Одесса : Астропринт, 2017. - 492 с.
4. Карасев Л. В. Онтологическая поэтика (краткий очерк) / Леонид Карасев // Эстетика : Вчера. Сегодня. Всегда. - М.: ИФ РАН, 2005. - Вып. 1. - С. 91-113.
5. Письма А. Н. Толстого к Вяч. Иванову (1911-1912). Публикация Н. Гончаровой // Вопросы литературы. - 1991. - № 6. - С. 243- 249.
6. Ранчин А. М. «Дети дьявола»: убийцы страстотерпца / А. М. Ранчин // Миф в культуре: человек - не-человек / ред. Л. А. Софронова, Л. Н. Титова. - М. : Индрик, 2000. - С. 161-168.
7. Толстой А. Н. Полн. собр. соч. : в 15 т. / Алексей Толстой. - М. : ОГИЗ, 1949. - Т. 10. - 712 с.
8. Толстой А. Н. Собр. соч. : в 8 т. / Алексей Толстой; под общ. ред. В. Р. Щербины. - М.: Огонек; Правда, 1972. - Т 2. - 480 с.
REFERENCES
1. Agapkina T. A. Chuzhoj sredi svoih [a stranger among his own]. In: Myth and the Culture. A person and not a rerson. Moscow, 1994, pp. 15-18. (in Russian)
2. Bol'shakova A. Ju. Teorija arhetipa i konceptologija [Archetype theory and conceptology]. Available at: http://cr-journal.ru/rus/journals/109.html&j_id=9
3. Viktor Georgievich Zinchenko:Nauchnoe nasledie literaturoveda.
Vospominanija [Viktor Georgievich Zinchenko: The scientific heritage of literary critic. Memories]. Odessa, 2017. (in Russian)
4. Karasev L. V. Ontologicheskaja pojetika (kratkij ocherk) [Ontological poetics (short essay)]. In: Aesthetics: Yesterday. Today. Always. Moscow, 2005, iss. 1, pp. 91-113. (in Russian)
5. Pis'ma A. N. Tolstogo k Viach. Ivanovu (1911- 1912). Publikacija N. Goncharovoj [A. N. Tolstoy's letters to Vyash. Ivanov (1911- 1912). Published by N. Goncharova]. In: Voprosy literatury, 1991, no. 6, pp. 243- 249. (in Russian)
6. Ranchin A. M. «Deti d'javola»: ubijcy strastoterpca [Devil's children: the killers of passion-bearer]. In: Myth in the culture:person -- not-person. Moscow, 2000, pp. 161-168. (in Russian)
7. Tolstoj A. N. Polnoe sobranie sochinenij v 15 t, [Full Collection of works. Vols. 1-15]. Moscow, 949. Vols. 10 (in Russian)
8. Tolstoj A. N. Sobranie sochinenij v 8 t. [Collection of works. Vols. 1-8]. Moscow, 1972, vol. 2 (in Russian)