Показателем глубины и охвата европейской Реформации являются не лютеранство, англиканство и прочие политико-религиозные концепции, а народные религиозные движения. К примеру, анабаптизм, являющийся наглядной иллюстрацией того, как продукт городской рациональной интерпретации религии мутирует в традиционной аграрной среде. В этой связи напрашиваются параллели между коллективизмом, обобществлением, нестяжательством, фанатизмом и нетерпимостью Крестьянской войны 1525 г. или, тем более, Мюнстерского восстания 1534 г. и социальными перверсиями ранних этапов революции и Гражданской войны в России. Столь часто муссируемые идеи о противопоставлении большевистской городской интернациональной элиты и революционной массы находят аналогии в народных движениях Реформации. Крестьянскую войну, Мюнстерскую коммуну, прочие движения аграрного большинства возглавляли и представляли горожане - Т. Мюнцер, И. Лейденский. Отдельного внимания заслуживает и такая черта большевистской парадигмы как своеобразно понимаемый (и декларируемый) интернационализм. Национализм, в той или иной степени уходящий корнями в городскую или полисную структуру, представляет собой замкнутую систему, жестко ограничивающую потенциальную группу адептов. Тенденции развития Европы в Новое время стремились к национальному, культурному обособлению и сегрегации. Поэтому после Первой мировой войны в урбанизированной Европе победили националистические идеи, ставшие неодолимым препятствием для экспансии традиционалистских аграрных идей и экспорта Мировой революции. В этой связи нацизм и его крушение являются итогом, высшей точкой развития модели Нового времени и переходом к идеям Новейшего времени с его глобализмом и биполярностью, в которой один полюс - это транснациональная либеральная экономическая глобализация (капиталистический лагерь во главе с США), а другой - глобализация, основанная на традиционалистских принципах мессианства как в идеологии, так и в экономике (аграрные общества тяготеют к экстенсивному развитию и уравнительному перераспределению). Показателем перехода как к Новому, так и Новейшему времени в обоих случаях стали Тридцатилетние войны (1618-1648 и 1914-1945 гг.), институционально оформившие внешнеполитический вектор мессианских исканий.
В отличие от этнической консолидации, большевистская идеология базировалась на принципах мессианства, с огромным прозелитическим потенциалом, имея (идеологически) огромный запас горизонтального распространения. Интернационализм мифологемы вписывался в классическую раннехристианскую парадигму об «эллине» и «иудее» [9]. Большая часть мессианских идей склонна к прозелитизму. Вопрос - в готовности акцепторной европейской городской социальной системы к ее адаптации. Не части населения, даже значительной, а общественных институтов в целом. В этом, наверное, и кроется причина краха идей «мировой революции» и создания «Соединенных штатов Европы».
Национализм в послереволюционный и ранний советский периоды, если и имел место, то в некоторых локальных городских стратах. Однако в официальной идеологии и ее практиках он имел негативную коннотацию. Появление национализма, или «имперского шовинизма» в позднесталинский и позднесоветский периоды с его иерархией «семьи советских народов», идеализацией исторического прошлого страны, некоторыми этническими репрессиями и т.д. объяснимо рядом причин. Во-первых, утилитарной. Это касается депортации народов в период ВОВ или никем не подтвержденной гипотетической высылки евреев в начале пятидесятых. С одной стороны, показательность и неотвратимость наказания, с другой, - чистая прагматика. Немцы потенциально могли релевантно отнестись к нацистской пропаганде, потому не стоило их оставлять в центре страны. Крымские татары, чеченцы, калмыки и т.д. проживали на стратегических окраинах страны, и в период обострения внешнеполитических отношений лучше было заселить их лояльным русским населением. Евреи, столь бурно приветствовавшие образование Государства Израиль (ставшего стратегическим противником СССР), были интегрированы в различные сферы советской системы управления, социальные и духовные институты и представлялись возможной «пятой колонной».
Во-вторых, консолидирующий фактор. Наиболее показателен в этом плане антисемитизм. Однако эта форма национализма весьма традиционна и уходит своими корнями частично в конфессиональную плоскость. В-третьих, и это очень важно, национализм стал маркером перехода к урбанистическому обществу, активно увеличивавшемуся за счет рекрутирования населения экстенсивной экономикой. Именно национализм стал фактором перехода от традиционной коллективистской аграрной ментальности к этнической консолидации, что во многом противоречило изначальным идеологическим стереотипам. И, наконец, государственный национализм и ксенофобия стали ответом на двуполярность международных отношений, который требовал интегрировать существовавшую государственную систему в идеализированную динамику исторического развития страны.
Несмотря на то, что общество регулярно переживает моменты бифуркационной альтернативы, в которые оно может диаметрально изменить (и часто меняет) векторы исторического развития, тем не менее, следует признать, что данные процессы перманентно коррелируются субъективной рецепцией большинства в рамках его ментальности, культурных и сакральных стереотипов и кодов, повседневности и традиционализма. Степень же всего вышеперечисленного остается весьма дискуссионной.
Список литературы
1. Андреева Л. А. Религия и власть в России: религиозные и квазирелигиозные доктрины как способ легитимизации политической власти в России. М.: Ладомир, 2001. 254 с.
2. Андреева Л. А. Феномен секуляризации в истории России: цивилизационно-историческое измерение. М.: Институт Африки РАН, 2009. 198 с. Белый А. Петербург. М.: Наука, 1978. 110 с.
3. Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука, 1990. 224 с.
4. Воронов Ю. М., Резаев А. В. Феномен идеократии: возможность и действительность социально-политического анализа. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1999. 137 с.
5. Епархина О. В. Социальная революция в исторической социологии Ш. Эйзенштадта // Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 1. С. 276-285.
6. Зиновьев А. А., Ортис А. Ф., Кара-Мурза С. Г. Коммунизм. Еврокоммунизм. Советский строй. М.: ИТРК, 2000. 159 с.
7. Исаев И. А. Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьбы России. М.: Русская книга, 1992. 429 с.
8. Луначарский А. В. Христианство или коммунизм. Диспут с митрополитом А. Введенским. Л., 1926.
9. Плаггенборг Шт. Революция и культура. Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма. СПб.: Журнал «Нева», 2000. 416 с.
10. Сталин И. В. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом // Большевик. 1932. 30 апреля.
11. Траурный номер журнала «Мурзилка» по случаю смерти И. В. Сталина. 1953. № 4. 13. Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России / пер. с англ. С. Л. Сухарева. СПб.: Академический проект, 1999. 288 с.
12. Фирсов С. Л. Перевернутая религия: советская мифология и коммунистический культ (к вопросу о новом революционном сознании и «освобожденном» человеке) // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2003. № 1. С. 91-109.
13. Фирсов С. Л. Русская церковь накануне перемен (конец 1890-х - 1918 г.). М.: Духовная библиотека, 2002. 624 с.
14. Эннкер Б. Формирование культа Ленина в Советском Союзе. М.: РОССПЭН, 2011. 439 с.
15. Billington J. Н. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. N. Y., 1966. 212 р.
16. Dalferth I. U. Post-Secular Society: Christianity and the Dialectics of the Secular // Journal of the American Academy of Religion. 2010. Vol. 8. № 2. P. 317-345.
17. Eisenstadt S. European Civilization in a Comparative Perspective: a Study in the Relations between Culture and Social Structure. Oslo, 1987. 230 р.
18. Lubbe H. Sдkularisierung: Geschichte eines ideenpolitischen Begriffs. Mьnchen, 1965.
19. Plaggenborg S. Sдkularisierung und Konversion in RuЯland und der Sowjetunion // Sдkularisierung, Dechristianisierung, Rechristianisierung im neuzeitlichen Europa. Bilanz und Perspektiven der Forschung / hrsg. von H. Lehmann. Goettingen, 1997. S. 275-290.
20. Schulze Wessel M. Revolution und religiцser Dissens. Der rцmisch-katholische und der russisch-orthodoxe Klerus als Trдger religiцsen Wandels in den bцhmischen Lдndern und in Russland 1848-1922. Muenchen, 2011. 510 S.
21. Sigurdson O. Beyond Secularism? Towards a Post-Secular Political Theology // Modern Theology. 2010. April. P. 177-196. 24. Skocpol Th. States and Social Revolutions: a Comparative Analysis of France, Russia and China. Cambridge, 1979. 420 р.