С одной стороны, невозможно не заметить в этом описании пейзажа и прелестной девушки в национальном костюме, влияния и «Истории английской литературы» Тэна, и романтического образа России в духе Жермены де Сталь («Десять лет в изгнании»). Здесь проявляется и очевидная театральность этих пассажей Вогюэ, которому важно, так или иначе, продемонстрировать связь Тургенева с «матерью-Россией»: «Талант писателя <...> был не чем иным, как непосредственной эманацией этой земли, спонтанной передачей поэзии, разлитой во всех окружающих вещах; каждая страница его произведений пронизана, если воспользоваться выражением Грибоедова, “дымом Отечества”» [ibid.: 148].
Почвенничество Вогюэ обретает здесь форму, характерную для эпохи символизма: земля -- не конкретный локус или субстанция, а непостижимый символ, который можно попытаться постичь посредством суггестии. Отсюда и выбор образов -- звук случайный, эфемерный, неясный -- почти подобный «дыму». Природа, а вместе с ней и природные существа -- народ, в данном случае оказываются абстракциями, противоположными позитивизму Тэна. Звуки, краски, дым -- это и способы описать литературу средствами, отличными от чисто словесных, это мышление в духе синтеза искусств. Разумеется, не стоит искать у беллетриста Вогюэ методологических изысков, но любопытно, что он возвращается к этому приему и в конце главы, где описывает последнюю встречу с умирающим Тургеневым. Земля обозначает продолжение жизни в финальных словах статьи Вогюэ, где речь идет об орловских крестьянах: неизвестно, доживут ли они до весны, но они уже засеяли зерно; и если крестьяне будут забыты, зерно все равно взойдет, и будет хлеб, «хлеб силы и бодрости» [ibid.: 201].
В предисловии Вогюэ дает предварительную формулировку концепта «русская душа», который касается трех современных писателей -- Тургенева, Толстого и Достоевского. Напомним эти строки: «. душа эта никогда не закосневает безнадежно, мы слышим, как она стонет и взыскует, и в конце концов она возвращается на путь истинный и искупает свои ошибки милосердием; более или менее действенное у Тургенева и Толстого, у Достоевского оно становится исступленным, переходя в какую-то болезненную страсть» [ibid.: 157-158].
Тургенев оказывается на первом месте в списке писателей загадочной «русской души», как и полагается учителю, однако в посвященной ему главе мало размышлений на эту тему, в отличие, от глав о Толстом и Достоевском. Если понятие «русской души» и соотносимо с Тургеневым, то это происходит не в абстрактной моральной или психологической сфере (в отличие от Толстого и Достоевского), но в сфере, скорее, связанной с природой. В главе о Тургеневе -- «русская душа» в русском климате, в русском пейзаже и в русском мужике, который является частью этой природы. В описании внешности Тургенева Вогюэ продолжает всю ту же «природную» мифологизацию: он ему «.. .напоминал некоторых русских крестьян, старшего в доме, сидящего во главе стола в патриархальном семействе» [ibid.: 149].
«Народная» составляющая была одним из аспектов представлений о «русской душе», и не случайно, в 1892 г. в сборнике произведений русских писателей под общим названием «Русская душа» (с эпиграфом из Вогюэ), были переизданы рассказы Тургенева из «Записок охотника» [L'Ame, 1892].
Вопрос о «русской душе» в главе Вогюэ о Тургеневе тесно связан еще с одним представлением, ставшим стереотипом: об особой миссии поэта/писателя в России. Знаменательно, что эта идея разрабатывается именно в главе о Тургеневе, хотя в контексте всей книги возможно более уместно было бы переместить ее в главу о Достоевском. Вероятно, Вогюэ было важно подчеркнуть, что именно Тургенев был выразителем «национального гения», и упоминание об «Отцах и детях» свидетельствует о подсознательном стремлении Вогюэ подчеркнуть роль Тургенева как «патриарха» русской литературы. Приведем буквальный перевод рассуждений Вогюэ: «Поэт -- вождь своей расы, властитель множества смутных мыслей; поэт, в древнем и тотальном смысле этого слова -- vates, поэт, пророк <...> Прочитав «Отцов и детей» или «Войну и мир», мы говорим: «Это всего лишь роман». Для любого московского лавочника, сына сельского священника <...> книги Пушкина, Гоголя, Некрасова представляют энциклопедию человеческого духа, этот роман является одной из книг национальной Библии» [Vogьй, 1886: 145].
В случае с Тургеневым, эта пророческая функция писателя реализуется по преимуществу в сфере общественной и политической. Это одна из причин, по которой Вогюэ начинает главу о Тургеневе с размышлений о 40-х годах, которые должны предварить не только рассказ о Тургеневе, но и о Достоевском, и о Толстом. Здесь совершенно логично возникает тема западничества Тургенева, которая понимается Вогюэ в самом положительном смысле, ибо Тургенев, как заметил исследователь Пьер Паскаль, оказывался «своим», самым близким писателем для французской публики [ibid., 1971: 15].
Вогюэ постоянно подчеркивает, что Тургенев «оказывается» западником, как если бы он был западником поневоле. Для Вогюэ проблема межкультурных взаимодействий актуальна, он сам оказывается в центре зарождающегося в его эпоху противопоставления «космополитизмом» и «национализмом», и стремится занять, скорее примирительную позицию: «Исследуя ее, эту русскую душу, и ее проявление в русской же литературе, я говорил почти все время о нашей французской словесности <...>, я беспрестанно мечтал о том, что и как можно было бы взять от них, чтобы обогатить нашу мысль, наш старый язык, созданный трудом и достижениями наших предков» [Заборов, 2010: 533-534].
Представляя Тургенева как учителя или хотя бы предвестника Толстого и Достоевского, Вогюэ начинает главу о нем с описания исторической ситуации 1840-х годов, сосредотачиваясь на вопросе о европейских ценностях и их роли в развитии России. Название главы «Сороковые годы. Тургенев» должно было настроить читателя на исторический лад. Вогюэ просвещает своих соотечественников в области русской истории, используя понятие «люди сороковых годов» и подчеркивая, что современная Россия считает своим истоком именно это время -- эпоху неоднозначного интереса к Европе [Vogьй, 1886: 133-134]. Он пишет о молодых людях, которых посылали на учебу в Европу и которые по возвращении на родину не находили себе применения на родине, становились недовольными фрондерами и «нигилистами». Для автора книги необходимо показать важность этого переломного времени, когда происходят бурные споры между западниками и славянофилами о судьбах России, возникает «натуральная школа».
В этом контексте и возникают рассуждения Вогюэ о «реализме»: новые писатели, такие, как Толстой и Достоевский, и к ним можно отнести и Тургенева -- это не просто реалисты, а «реалисты любящие» (rйalistes aimants) [ibid.: 139], т.е. сострадающие и пишущие свои произведения с духовной страстью.
Вопрос о реализме был одним из основополагающих в предисловии к книге. Первая версия этого предисловия была опубликована за месяц до выхода книги и называлась «О реалистической литературе. По поводу русского романа» [ibid., 1886--1]. Реализму в его французском изводе -- Стендаль, Флобер, Золя -- противопоставлялись английский реализм (вслед за переосмысленной Вогюэ «Историей английской литературы» Тэна) и русский, о котором он пишет: «Но были и другие писатели, сумевшие среди этой чрезмерности проторить дорогу реализму, сообщая ему, подобно англичанам, высокую красоту, восходящую к тому же нравственному источнику вдохновения: состраданию, свободному от какой бы то ни было нечистоты и возвышенному евангельским духом» [Заборов, 2010: 527]. И далее -- «Лишенный милосердия реализм делается ужасен» [там же: 515].
В главе о Тургеневе Вогюэ хочет «вернуть» ему его же формулу из «Нови» -- «романтик реализма» [Vogй6, 1886: 195]. Во французской литературе единственным реалистом, который соответствовал нравственным критериям Вогюэ, был Бальзак, о котором упоминается также и в главе о Тургеневе. Признавая тот факт, что Тургенев «не любил Бальзака», Вогюэ считает, что он все-таки что-то позаимствовал «у нашего великого сочинителя»: «Русский писатель тоже создавал человеческую комедию своей страны; и решая столь обширную задачу, он был менее терпелив, менее методичен, он обладал меньшим чувством целого, чем французский романист, но в нем было больше сердца, больше веры и таланта стилиста» [ibid.: 166].
Совершенство тургеневского письма всегда восхищало Вогюэ. Но его рассуждения об искусстве могут показаться или слишком запутанными, или вовсе противоречивыми. В предисловии он выступает против доктрины искусства для искусства во имя такого искусства, у которого была бы нравственная цель [Заборов, 201: 515]. В сознании современников Вогюэ, например, упомянутого Анри Бордо, слово «реализм» вполне могло сочетаться с творчеством таких поэтов, как парнасцы [Bordeaux, 1912: 300], но главным представителем такого реализма считался Флобер, с которым Тургенев дружил и которого Тургенев чрезвычайно уважал. Однако Вогюэ представляет творчество Тургенева как противоположность флоберовского: произведения Тургенева исполнены чувства милосердия, они выражают существенные политические и моральные конфликты эпохи. Но Вогюэ не может не восхищаться и искусством Тургенева.
Предваряя свой рассказ, он пишет: «Тургенев покажет нам, как некоторые могут оставаться русскими, не разрывая с Западом, быть реалистами, но при этом не забывать об искусстве и стремлении к идеалу» [Vogd6, 1886: 146].
Вопрос об искусстве возникает и в финале главы, где приводится фрагмент последнего письма умирающего Тургенева Л.Н. Толстому, которого Вогюэ называет его «учеником» Тургенева: Тургенев умоляет Толстого вернуться к литературной деятельности (Вогюэ даже добавляет в книгу сам текст письма, отсутствовавший в первоначальном варианте 1883 г.)
Тургенев для Вогюэ -- близкий и понятный человек и писатель, и, несмотря на то, что глава о нем изобилует разнообразными культурными стереотипами, Вогюэ в большой мере является здесь наблюдателем, историком культуры. Он предавался сложным размышлениям об искусстве, поскольку был уверен, что тексты Тургенева совершенно доступны его читателям на французском языке. В случае же с главами, посвященными малоизвестным тогда Достоевскому и Толстому, Вогюэ позволил себе делать больше обобщений, его дискурс приобретал откровенно мифотворческий характер, что в итоге значительно больше заинтриговало широкую публику. В контексте политического сближения Франции и России возникла потребность в создании во Франции «русской моды», но Тургенев мало для этого подходил.
Приведем вместо заключения свидетельство молодого французского почвенника Мориса Барреса, иронизировавшего над Вогюэ и русской модой еще за несколько месяцев до выхода книги. 1 февраля 1886 г. он опубликовал во французском журнале La Revue Illustrйe саркастическую статью «Русская мода» о новых веяниях во французском обществе: «Вот уже два месяца, как все знают, что осведомленный человек с хорошим вкусом обязан восклицать после первых выражений вежливости: “О, милостивый государь, вы читали этих русских?” Вы отступаете на шаг и говорите: “А! Толстой!” А тот, кто торопил Вас, отвечает: “Достоевский!” Вот как можно продемонстрировать изысканность ума в 1886 г. Однако истинный художник ответит более пространно: “О, -- горько усмехнется он, -- старый Запад! Латинской расе пришел конец!”» [Barrиs, 1886: 123].
Баррес иронизирует над новой «модой», не подозревая еще о том, что уловленная им тенденция сохранится надолго в западном сознании и до сих пор не утратит полностью своей актуальности. По мнению Барреса, начало этой моды было положено статьей де Вогюэ о Л.Н. Толстом, опубликованной в уже упомянутом журнале La Revue des Deux Mondes 15 июля 1884 г.
«Русской моде» Баррес противопоставляет именно Тургенева, единственного русского писателя, о котором говорит не просто без сарказма, но с нескрываемой симпатией, подчеркивая «изысканное искусство», «большую искренность» [ibid.: 124] его письма: «Тургенева, такого восхитительного Тургенева, вообще перестали читать. Вчера его считали варваром, хотя он был завсегдатаем всех салонов Европы, а сегодня его презирают за то, что он не отличается от западных писателей» [ibid.: 126].
вогюэ тургенев русский мода
Список литературы
1. Вогюэ М. де. Современные русские писатели. Толстой -- Тургенев -- Достоевский. М., 1887.
2. ЗаборовП.Р. [Вступ. зам., изд. и ред. перевода] // Вогюэ Э.-М. де. Русский роман. Предисловие / Пер. с франц. С.Ю. Васильевой; под ред. П.Р. Заборова // К истории идей на Западе: «Русская идея». СПб, 2010. С. 499-503.
3. Иностранная критика о Тургеневе. СПб, 1884.
4. Иностранная критика о Тургеневе / Пер. Е.И.Ш. 2-е изд. СПб, 1908. Русская и иностранная критика о Тургеневе. 1818-1918 / Сост. П.П. Перцов. М., 1918.
5. Саввина Э.Р. И.С. Тургенев во французской критике 1850--1880-х годов: Дисс. ... канд. филол. наук. Кострома, 2003.
6. Трыков В.П. Концепция реализма Эжена Мельхиора де Вогюэ в контексте споров о реализме в современном литературоведении // Знание, понимание, умение. 2015. № 4. С. 233--246.
7. Трыков В.П. Константы «русскости» и эволюция русского культурного сознания в книге Эжена-Мельхиора де Вогюэ «Русский роман» // Rhema. Рема. 2017. № 3. С. 21-39.
8. Фокин С.Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб, 2013. С. 23-69.
9. Barrиs M. La mode russe // La revue illustrйe. P., 1886. 1 fйvr. P. 123-126.
10. Bordeaux H. Ames modernes. P., 1912.
11. Bourget P V-te E.-M. de Vogьй. Pages choisies. P., 1911. P. 2-61.
12. Eugиne-Melchior de Vogьй, le hйraut du roman russe / Ed. Michel Cadot. P., 1989.
13. Gichkina А. Eugиne-Melchior de Vogьй ou Comment la Russie pourrait sauver la France. P., 2018.
14. T'Ame russe. P., 1896.
15. LeMeurL. L'Adolescence et la jeunesse d'Eugиne-Melchiorde Vogьй. P., 1932.
16. Rohl M. Le roman russe de Eugene-Melchior de Vogьй / Йtude prйliminaire. Stockholm; Almqvist; Wiksell, 1976.
17. TourguйneffI.S. Oeuvres derniиres. P., 1885.
18. Vogьй E.-M. de. De la littйrature rйaliste. А propos du roman russe // La revue de deux Mondes. Paris. 15 mai 1886. P. 288-313. [Vogьй, 1886-1]
19. Vogьй E.-M. de. Ivan Serguievitch Tourgueneff // Revue des deux mondes. 1883. 15 oct. P. 786-820.
20. Vogьй E.-M. de. Journal. Paris; Saint-Pйtersbourg (1877-1883). P., 1932.
21. Vogьй E.-M. de. Le roman russe. P., 1886.