Как отмечает З. Бауман, «менталитет, ориентированный на достижение “долгосрочных” целей, основан на ожиданиях, вытекающих из опыта, в полной мере подтверждающего, что судьбы людей, покупающих и, соответственно, продающих труд, будут тесно и неразрывно переплетены в дальнейшем, практически всегда, и поэтому выработка удовлетворительной модели сосуществования столь же отвечает общим интересам, как и переговоры о правилах добрососедства между домовладельцами в одном и том же поместье» [1, с. 46]. Неслучайно в этот период идентичность выполняет интегрирующую функцию и ее формирование тесно связано с пониманием истории, которая не разъединяет, а объединяет людей. Это вовсе не означает, что исторические описания доказывают единство происхождения всех работающих на фабрике и наличие у них общего прошлого. Просто идентичность человека эпохи индустриального модерна формируется в условиях осознания общего будущего. Прошлое интересно и ценно, но в нем разделяются особенное и общее, причем только общее имеет отношение к будущему - такова картина мира модерна, включающая, как уже отмечалось ранее, и картину мира как природы, и картину мира как истории.
З. Бауман задается вопросом о том, почему в эпоху потребления узы партнерства рассматриваются не как то, что нужно производить, а как то, что можно потреблять. Здесь следует добавить, что и идентичность также рассматривается в наше время в терминах потребления, а не производства: впервые появляются вопросы, какая именно идентичность оказывается более перспективной и даже более выгодной. Ведь идентичность можно сравнивать с билетом в будущее, одно прошлое оказывается более перспективным, чем другое, с точки зрения возможного будущего.
В еще более сильном виде данный тезис представлен в концепции Д. Гэлбрейта, согласно которому идентичность становится одним из главных мотиваторов к труду в постиндустриальную эпоху. Если в доиндустриальном обществе мотив деятельности рождался из принуждения, полагает Дж. Гэлбрейт, то в индустриальном мире главной причиной действий выступает стремление к прибыли, то есть к получению заработной платы [2, с. 112]. Новое индустриальное общество - это общество, где люди готовы прилагать усилия в меру осознания собственной идентичности и ради соответствия ей, а также по причине участия в процессе адаптации. Д. Гэлбрейт не принимает термина о постиндустриальном обществе, но разделяет тезис о том, что на смену классическому индустриальному обществу пришло новое, качественно отличное от первого. Если прежде машины заменяли ручной труд, то сегодня, следуя мысли американского теоретика, замещению поддаются уже простейшие функции мозга, и разделение труда между человеком и машиной все сильнее касается сферы умственного труда.
«Приспособление и отождествление» - таков главный мотив деятельности, по Д. Гэлбрейту. Труд должен соответствовать совокупности представлений человека о себе, о своей собственной личности, о принадлежности к группе, классу, слою, субкультуре. А в условиях стремительного роста количества членов общества, задействованных в системе науки и образования, а также в сфере бизнеса, связанного со знанием, вопрос об идентификации ставится совершенно по-иному. Образованные люди не только знают историю, но и активно обсуждают проблемы исторического знания друг с другом. Образованные люди были всегда, но если прежде они составляли класс производителей знания, то сегодня сформирован класс потребителей. Этот класс является классом высокоуровневых потребителей, склонных к рефлексии. Именно для них создается сегодня специальный продукт - квазинаучные книги, в которых элементы научного исторического исследования умело смешиваются с тенденциозными оценками, идеологемами, квазинаучными рассуждениями, откровенной ложью.
М. Хайдеггер указал на сущностные черты Нового времени, среди которых наиболее важными представляются следующие: рождение современной науки, развитие машинной техники, рассмотрение искусства в горизонте эстетики, а человеческой деятельности - как культуры и, наконец, обезбожение. Именно тогда становится возможно то особое изображение мира, которое именуют картиной мира. М. Хайдеггер задаётся вопросами: «Что называется тут миром? Что значит картина? Мир выступает здесь как обозначение сущего в целом. Это имя не ограничено космосом, природой. К миру относится и история. И все-таки даже природа, история и обе они вместе в их подспудном и агрессивном взаимопроникновении не исчерпывают мира. Под этим словом подразумевается и основа мира независимо от того, как мыслится ее отношение к миру» [8, с. 49].
В этой небольшой работе немецкого философа изложены сущностные черты той ситуации, которая привела к изменению идентичности. Ирония судьбы состоит в том, что все вышеописанные моменты относятся к эпохе Нового времени, а определяющим их воздействие становится только в настоящую эпоху, то есть в последние несколько десятилетий, которые можно скорее отнести к Новейшему времени.
Проведенное в исследовании сопоставление трех этапов развития общества с тремя типами обретения идентичности (предписания, формирования, игры) позволило выделить специфику современного протекания этого процесса, а также состояния общества или его социального строя в связи с наступившей ситуацией лабиринта идентичности. Противоречия и конфликты, рождаемые сосуществованием различных типов социальности, привели к гетерогенности и массовизации дискурса об идентичности, превратив последнюю в инструменты политического, идеологического и социально-технологического воздействия элит на массовое сознание. Противоречивое сосуществование разных форм обретения идентичности усугубляется внешними факторами: глобализацией, индивидуализацией, выходом на первый план идеалов и ценностей потребления и его доминирования над всеми остальными формами жизни, такими как гармония, реализация, творчество.
Провозглашение субъективности как особенности гуманитарного, в том числе и исторического познания создало совершенно уникальную ситуацию в области соотношения научного и повседневного знания, повысив роль и функции интерпретативной составляющей по сравнению с фактической. Но привлечение философско-герменевтических методик определения исторического значения событий предопределило рефлексивный характер отношения к идентичности в современном мире. А сами исторические события, которые всегда использовались для легитимации социальных структур, институтов политической власти и системы ценностей, теперь оказались предметом интерпретирующего и манипулирующего субъекта политического действия.
Можно сделать также вывод о том, что архаичные аграрные общества генерируют дискурсы идентичности, вписанные в локальные культурно-географические и квазиисторические контексты, в которых мифологическое повествование выполняет главную смыслообразующую функцию. Фантастические явления и процессы наделяют значением события повседневной жизни благодаря отождествлению буквального и символического, профанного и сакрального. Дискурс идентичности в обществах модерна сохраняет схему и механизм смыслообразования, удаляя все фантастическое и мифологическое, замещая его специально сформированным набором смыслов и значений, рождаемых историческим сознанием и исторической памятью, закрепляемых в соответствующей системе ценностей.
Сходство между функционированием исторического знания и исторической памяти в традиционных обществах и обществах модерна заключается в том, что область фактического рассматривается как сектор объективного знания, основанного на фактах, и лишь в сфере оценки и интерпретации возникают вариативность и субъективность. Сходны и механизмы легитимации социальных структур и институтов, несмотря на то, что в модернистском социальном порядке эти структуры и институты имеют также дополнительное обоснование посредством апелляции к «естественному свету разума», то есть к рациональности, а в традиционном обществе легитимность им придает одна лишь традиция.
Важно также учитывать, что специфика самоидентификации в обществе модерна связана с процессом включения индивида в некое повествование, опирающееся на авторитет классической науки, эффективно заменяющееся на авторитет мифа, церкви или традиции. Героические рассказы о событиях, имевших значение для выживания этноса или национальной общности, соединяются в обществах модерна в единый массив собранных и проверенных исторических фактов, служащих единым основанием для создания локальных повествований, предполагающих их соединение в некий единый рассказ (историческое описание) о развитии человечества, то есть единую историю мировой цивилизации.
Общества модерна отличаются от традиционных еще и тем, что забота об идентичности со стороны общества сменяется заботой со стороны государства. Традиционное общество содержит в себе институты в недифференцированном виде - семья, церковь, государство подчинены обществу и служат ему в деле наделения индивидов идентичностью. В национальных государствах обществ модерна государство заботится о содержании идентичности и мобилизует семью, образование, церковь на достижение нужных результатов в соответствии с выработанной стратегией.
В ходе исследования выявлены внешние факторы дискурса идентичности - трансформация институционального строя, системы ценностей и моделей управления, смена механизмов целеполагания и духовного производства. Внутренними факторами следует признать новые принципы и схемы познания, позволяющие отделить научное познание от мифа, литературы, искусства и религии. При этом идентичность оказывается своеобразным средством соединения семантико-исторического и социально-структурного измерений бытия человека.
Список источников
1. Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2005. 390 с.
2. Гэлбрейт Дж. Новое индустриальное общество. М.: АСТ, 2004. 602 с.
3. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. М.: АСТ; Хранитель; Харвест, 2007. 510 с.
4. Запесоцкий А. С. Молодежь в современном мире: проблемы индивидуализации и социально-культурной интеграции. СПб.: Изд-во СПбГУП, 1996. 350 с.
5. Маркузе Г. Одномерный человек. М.: АСТ; Ермак, 2003. 528 с.
6. Пржиленский В. И. «Реальность»: социально-эпистемологическое исследование // Вопросы философии. 2013. № 9. С. 91-106.
7. Свасьян К. А. Человек в лабиринте идентичностей. М.: Evidentis, 2009. 82 с.
8. Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993. 447 с.