Анри Гуйе, рассматривавший историко-философскую концепцию Бергсона как единое целое, таким образом, резюмирует ее направленность: «...присутствие изобретателей представляется вполне вводящим в историю идей разрыв, несовместимый с преемственностью, постулируемой понятиями, которые философия вводит в историческое становление (прогресс, последовательный ход, внутренняя логика, эволюция и т. д.). С бергсоновской точки зрения, единственная философия истории философии, которая была бы законна, -- та, которая отказывается от всякой философии истории философии» [8, р. 387-388]. Гуйе, таким образом, делает акцент на несводимости интуитивистской модели к априори принимаемым рассудочным схемам и категориям. При этом он подчеркивает, что «Бергсон прочитал историю философии в свете бергсонизма. Более точно, он написал историю философии, вопрошая у бергсонизма само определение философии: последняя глава Творческой эволюции -- драматическое повествование о непрерывном конфликте между требованиями бытия, длительности и интеллекта, который мыслит бытие неподвижным» [8, р. 386].
Ирина Блауберг справедливо отмечает теоретическую преемственность между произведениями Бергсона, ключевыми для понимания его отношения к истории философии. «В “Философской интуиции” (1911) был предложен оригинальный подход к исследованию теории идей; в докладе ярко выразились представления Бергсона о сути философии и философского творчества, об особенностях историко-философского процесса, об отношении философии и науки. Здесь развивается высказанная им в “Творческой эволюции” идея об исходной интуиции, которая коренится в глубине любой философской системы и постепенно разворачивается в целостную конструкцию» [9, с. 440].
Франсуа Эдсик предлагал увидеть в трудах Бергсона скрытый намек на смысл историко-философского процесса как указание на путь восхождения к вечному Духу, истинной первооснове бытия. «Бергсон не соглашается растворять философскую интуицию в длительности меняющейся и преходящей истории. Бергсоновская длительность не является исторической длительностью». Главным образом потому, что «интуиция вневременна. Длительность, с которой она соприкасается, переживается вне времени, она возвышается над психологическим временем, где элементы сменяют друг друга в истории» [10, р. 393]. Эдсик полагал, что тексты Бергсона поддаются согласованию между собой лишь при принятии предположения о том, что истина требует преодоления философии. Потому «истина философий» постигается за пределами систем, приобщением к подлинному бытию. «Вечность питает длительность... которая не длится, не изменяется, но которая существует и творит. Чтобы ее достичь, следует пройти через философии и присоединиться к истоку, за пределами мысли, обрести Дух» [10, р. 394].
Фредерик Вормс оценивал бергсоновский подход к истории философии как единый в своей основе. «Можно было бы даже сказать, что для Бергсона, как для Хайдеггера, философия начинается, сразу высказывая и маскируя вопрос о бытии, поскольку она начинается с парадоксов Зенона, которые одновременно ставят вопрос о движении и отрицают его реальность. Но история философии будет как бы борьбой между логическими склонностями нашего ума и сопротивлением интуиции, которая не только констатирует движение, но делает его реальностью, предшествующей логическим сущностям, из которой они происходят» [11, р. 254]. Он же справедливо подчеркивал, что влияние Бергсона на европейскую мысль отнюдь не ограничивалось первой половиной XX столетия, как нередко полагали историки. В частности, он остроумно замечает, что в 60-е годы XX в. во французской философии «роль, сыгранная Бергсоном, была одновременно основной и почти подпольной» [12, р. 355]. Действительно, влияние идей Бергсона отнюдь не было кратковременным, а потому обращение к поставленным им теоретическим вопросам позволяет многое прояснить в истории современной философской проблематики.
Как представляется, само присутствие в творчестве Бергсона двух тенденций в истолковании истории философии свидетельствует о неполноте, недостаточности провозглашенной им интуитивистской модели. Ему так или иначе приходилось расширять интуитивистский подход ссылками на роль рассудочной деятельности в истории философии. В значительной степени критические замечания Геру достигают своей цели. Далеко не во всех случаях философское учение выступает развертыванием первоначальной интуиции. Интуитивистская модель слишком сужает рамки философии, предполагая в качестве образцового метафизический опыт определенного типа. Деятельность философа отнюдь не всегда может быть охарактеризована как попытка передать нечто, постигнутое в интуитивном прозрении. Но классическая философия не резюмируется и кинематографической установкой рассудка, заключает в себе содержание, выходящее далеко за ее пределы.
Конечно, стремление придать интуиции универсальное значение в истории философии себя не оправдало, не позволило нарисовать картину прошлого, в которой все детали получали бы убедительное и исчерпывающее объяснение. Не случайно после Бергсона не было предпринято масштабных попыток представить историю философии в интуитивистском ключе. При этом интуитивистскую модель было бы неправильно считать совершенно бесплодной: определенный, хотя и не всеохватывающий опыт философской деятельности она все-таки обобщает. Но и концепция Геру, в свою очередь, имеет уязвимые точки, препятствующие ей занять место ведущей, единственной, принятой академическим сообществом интерпретации истории философии. Конечно, логическая структура системы не может игнорироваться историком философии, который обязан ее изучить досконально, но принципиальное значение в истории имеют и теоретические предпосылки, и неявные культурные влияния, и роль личного опыта выдающегося мыслителя, по-разному преломляющегося в его произведениях.
Оба подхода, и Бергсона, и Геру, заключают в себе метафизические предпосылки, которые, хотя и разной природы, по существу определяют их видение историко-философского процесса. Они оригинальны, но все же не универсальны, не могут быть признаны достаточными для охвата всего историко-философского материала, доступного сегодня.
По-видимому, несмотря на свои недостатки, концепция Геру, как и Бергсона, все же затрагивает важные факты для истории идей. Архитектоника систем столь же существенна для истории философии, как и умение обнаружить за логической структурой ту или иную интуитивную установку, неявно иной раз присутствующую в сознании автора. В современных условиях для историка философии оба элемента, встречающиеся в системах прошлого, достаточно важны, а потому наследие обоих мыслителей по-прежнему сохраняет значение для тех, кто ставит своей задачей осмысление тех этапов интеллектуальной истории, на которых они останавливали свое внимание.
Литература
интуитивистский бергсоновский история философия
1. Worms F. Bergsonisme // Dictionnaire d'histoire et philosophie de sciences / Sous la dir. de D. Lecourt. Paris: PUF, 2006. P 118-124.
2. Gueroult M. Dianoйmatique. Livre I: Histoire de l'histoire de la philosophie. Vol. 3. Paris: Aubier, 1988. 1088 p.
3. Gueroult M. Dianoйmatique. Livre I: Histoire de l'histoire de la philosophie. Vol. 1. Paris: Aubier, 1984. 328 p.
4. Gueroult M. Le problиme de la lйgitimitй de l'histoire de la philosophie // La philosophie de l'histoire de la philosophie. Roma: Istituto di studi filosofici; Paris: Vrin, 1956. P. 45-68.
5. Gueroult M. Dianoйmatique. Livre II: Philosophie de l'histoire de la philosophie. Paris: Aubier, 1979. 275 p.
6. Bergson H. Dйvolution crйatrice. Paris: PUF, 2003. 372 p.
7. Bergson H. La pensйe et le mouvant. Paris: PUF, 2009. 612 p.
8. Gouhier H. Le bergsonisme et l'histoire de la philosophie // L'homme et l'histoire. Paris: PUF, 1952. P 385-388.
9. Блауберг И. И. Анри Бергсон. М.: Прогресс-Традиция, 2003. 672 с.
10. Heidsieck F. Bergsonisme et histoire de la philosophie // L'homme et l'histoire. Paris: PUF, 1952. P 389-394.
11. Worms F. Bergson ou les deux sens de la vie. Paris: PUF, 2004. 360 p.
12. Worms F Conscience, nйant, vie: les problиmes de Bergson dans le moment des annйes 1960 // Annales bergsoniennes. T. I: Bergson dans le siиcle. Paris: PUF, 2002. P. 355-362.