Материал: literaturnyy-protsess-v-rossii-1970-1980-h-godov-i-zhurnaly-russkoy-emigratsii

имел разделы, посвященные истории литературы, критике и библиографии. Одной из интереснейших можно считать рубрику «Литература и время». В ней стоит особо отметить статьи Льва Лосева, посвященные творчеству Иосифа Бродского, «Поэме без героя» А. Ахматовой, эстетическим аспектам прозы А. Солженицына; весьма глубоки и содержательны также работы Б. Парамонова, посвященные «Доктору Живаго» Б. Пастернака и роману А. Платонова «Чевенгур». Следует специально подчеркнуть, что в этой рубрике появлялись как материалы, посвященные творчеству классиков (от Пушкина и Достоевского до Бунина и Блока), так и статьи, связанные с поэтикой Булгакова, Зощенко, современных советских авторов. Среди литературных критиков «Континента» хорошим уровнем статей отличалась Виолетта Иверни. Весьма тонко и глубоко писала она в разделах «Литература и время», «Критика и библиография» о прозе давних друзей журнала — Булата Окуджавы («Час милосердия», № 12) и Ф. Искандера («По ту сторону смеха», № 21). Но вместе с тем — и о Валентине Распутине, который, напротив, не имел ничего общего с «Континентом» и никогда не передавал свои рукописи за рубеж. В статье «Смертью — о жизни» (№ 15), посвященной творчеству В. Распутина, В. Иверни раскрывала глубину и эсхатологическое звучание повести «Прощание с Матерой», называла ее «современным Апокалипсисом». Талант писателя она определяла как подлинный и глубокий, ждала от В. Распутина новых свершений, подчеркивала его субъективную честность и умение сказать горькую правду вопреки цензурным запретам.

Конечно, для редакции «Континента» существовала принципиальная граница между официозной «секретарской» литературой Проскуриных—Софроновых — и собственно литературой, настоящей русской словесностью. Подлинный талант редколлегия журнала стремилась поддержать всегда, независимо от того, по какую сторону границы находился автор. В письме молодым, тогда только начинавшим публиковаться в эмиграции П. Вайлю и А. Генису (от 7.09.1985), В. Максимов подчеркивал: «О литературном процессе в СССР и его наиболее достойных участниках, начиная от Б. Окуджавы до братьев Стругацких, в “Континенте” опубликовано больше позитивных статей, чем во всех остальных русских журналах зарубежья, вместе взятых»6. Когда в России скоропостижно скончался Юрий Трифонов, редактор «Континента» посвятил его памяти проникновенный некролог, полный искренней скорби. В частности, В. Максимов писал: «Трифонов умер в расцвете твор-

6См.: Скарлыгина Е.Ю. Неисследованный континент (о журнале «Континент»

В.Максимова) // Общественные науки и современность. 2007. № 6. С. 168.

89

ческих возможностей, когда от него ожидали еще многого и многого, может быть, даже окончательного слова, которое оказалось бы решающим в его писательской и человеческой судьбе, но все,

квеликому сожалению, обернулось иначе. От нас ушел еще один подлинный русский прозаик. Вечная ему память»7.

Будучи изданием полемически заостренным, рассчитанным на дискуссию, «Континент» неоднократно публиковал материалы, которые предполагали развернутое обсуждение. Так, например, постоянный автор журнала, критик Юрий Мальцев (издавший на Западе книгу «Вольная русская литература»), опубликовал в № 25 «Континента» статью «Промежуточная литература и критерий подлинности», вызвавшую оживленную полемику во всех изданиях «третьей волны» эмиграции. В ней практически все наиболее известные в то время советские писатели — Б. Можаев, В. Белов, В. Шукшин, Ю. Трифонов, В. Распутин, В. Тендряков и др. — обвинялись если и не в откровенной лжи, то, во всяком случае, в дозированной полуправде, которая искажает у советского читателя реальную картину действительности. Эти «промежуточные» писатели, по мнению Ю.Мальцева, касались только разрешенных тем, шли на уступки цензуре и в конечном итоге служили укреплению существующего режима, поскольку упорно молчали о самых страшных трагедиях советской истории. Автор статьи упрекал советских писателей, не принадлежавших к литературному официозу, даже в том, что 1980-е годы они стали выезжать за рубеж, встречаться с западными читателями и издателями, давать интервью, создавая тем самым иллюзорную картину свободы мнений («Как будто они действительно могут давать интервью!» — язвительно высказывался Ю. Мальцев). «Разрешенная правда подозрительна уже самим фактом своего разрешения», — заканчивал он свою отповедь советским писателям.

Статья Ю. Мальцева вызвала оживленную полемику. В № 28 «Континента» появился развернутый ответ Марии Шнеерсон «Разрешенная правда». Апеллируя к авторитетному мнению Солженицына и взывая к здравому смыслу, критик достаточно резко возражала против самого термина «промежуточные писатели», напоминающего ей идеологический ярлык «попутчики», и призывала эмиграцию понять, что лучшие писатели в советской России «малыми художественными деталями обнажают перед широкой читательской аудиторией огромную область жизни, запрещенную

кизображению». «Неужели в полноте политической информации можно усматривать критерий подлинности произведений искусства?» — недоуменно спрашивала М.Шнеерсон и завершала свою

7 Максимов В. Памяти Юрия Трифонова // Континент. 1981. № 28. С. 98.

90

статью следующим суждением: «На наших глазах произошло чудо — родилась целая богатейшая литература. Невероятно? Невероятно, но факт!»8.

Полемизировал с Ю. Мальцевым и Андрей Синявский на страницах частного журнала «публицистики, критики, полемики» «Синтаксис» (издавался супругами Синявскими с 1978 года в Париже). «Полнота правды, предлагаемая Ю. Мальцевым в виде пробного камня, не является единственным критерием художественного достоинства книги, — утверждал Андрей Донатович. — В нынешней русской словесности, подцензурной и бесцензурной, есть прекрасные вещи, значение которых далеко не покрывается полнотою высказанной в них правды. Например, роман “Путешествие дилетантов” Булата Окуджавы, или особенно меня поразившие своей стилистикой и архитектурой “Пушкинский дом” Андрея Битова и его “Похороны доктора”»9. «Требовать же от писателя, живущего в Советском Союзе, чтобы он непременно вмешивался

вполитику и открыто противостоял государству, — настаивал А. Синявский — это, помимо прочего, безнравственно. Это все равно, что заставлять человека идти в тюрьму или эмигрировать. Ни запрещать эмиграцию, ни требовать, чтобы все настоящие, честные писатели покинули Россию, — нельзя. И это не сулит ничего доброго русской литературе»10. Осмысляя специфику того поколения эмигрантов, к которому принадлежал сам, А. Синявский подчеркивал: «У нашей третьей волны много недостатков по сравнению с первой эмиграцией. Но есть одно преимущество, которым было бы грешно не воспользоваться. Сегодняшняя Россия с тем лучшим, что там появляется в литературе, для нас не чужая и не закрытая страна. И наши читатели не только здесь, но и в современной России. Да и шире рассуждая, нынешняя эмиграция куда теснее связана с метрополией, чем это было в прошлом»11.

Переходя к разделам «Континента» — «Критика и библиография», «Коротко о книгах», — следует подчеркнуть, что они были исключительно информативны, давали представление как о книгах, появившихся в зарубежье, так и о лучших, наиболее заметных изданиях, вышедших в СССР. Среди постоянных авторов рубрики «Критика и библиография» находим В. Иверни, Н. Горбаневскую, Вас. Бетаки, С. Юрьенена, К. Померанцева и М. Муравник. Сейчас,

врадикально изменившихся условиях, трудно до конца осознать, каким ценным источником информации для потенциальных читателей в России были два этих литературно-критических раздела

8 Континент. 1981. № 28. С. 379.

9 Синявский А. О критике // Синтаксис. 1982. № 10. С. 149.

10Там же. С. 150.

11Там же. С. 155.

91

журнала. Ведь они освещали содержание книг, относящихся ко всей гуманитарной сфере знаний — социологии, истории, литературоведению, теории культуры, искусствознанию. Лично редактором «Континента» были написаны положительные рецензии на книгу И. Золотусского «Н.В. Гоголь» и на монографию И. Волгина «Последний год Достоевского».

В. Максимов неоднократно говорил о том, что «Континент» должен быть сориентирован прежде всего на Россию. В 1981 году (к этому моменту за 6,5 лет издания вышли уже 27 номеров журнала) в интервью «Русской мысли» главный редактор настаивал: «Если журнал потеряет ориентир, который я называю Россией, он потеряет смысл своего существования», поскольку «задумывался не только как журнал, но и как один из центров современной русской общественной мысли»12.

Далее главный редактор характеризовал один из основных принципов издания: «Получить информацию литературную, политическую, религиозную, общую информацию из России, спрессовать ее в книжку журнала и вернуть туда же в Россию, то есть сделать эту информацию общим достоянием». Конечно, номера «Континента» проникали в Россию в ограниченном количестве, по тайным каналам, не более 300 экз. Но редакция издания постоянно получала свидетельства, что журнал читается на родине, что он востребован и необходим. Каждый его номер прочитывали сотни людей, перепечатывая и переснимая с помощью фотоаппарата наиболее интересные и острые материалы. Владимир Корнилов, публиковавший на страницах «Континента» свою прозу и поэзию, сообщал В. Максимову 10 февраля 1979 года: «Москва по-преж- нему верна твоему журналу, гоняется за ним, дает на два, на три дня. Очень ухудшает дело то, что экземпляров стало мало. У меня после 13-го не было личных. А ведь все все время в работе и до сих пор. Спрос не убывает. Нельзя ли наладить присылку?»13

В 1984 году, поздравляя «Континент» с 10-летием выхода в свет, редакторы небольшого парижского журнала «Эхо» В. Марамзин и А. Хвостенко подчеркивали: «Живущих в России “Континент” особенно привлекает тем, что его делают люди, еще недавно ходившие по тем же улицам, скучавшие на тех же заседаниях, читавшие те же газеты и журналы. Он объединил вокруг себя все лучшее, что существует в современном русском литературном процессе»14.

Добавим от себя — и в русской культуре в целом. Творчество Юрия Любимова и Театр на Таганке, музыкальное искусство

12Русская мысль. 1981. 21—28 мая. № 3361. С. 12.

13Из архива журнала «Континент» / Публикация Е. Скарлыгиной // Континент. 2006. № 129. С. 292.

14Континент. 1984. № 40. С. 249.

92

Г. Вишневской и М. Ростроповича, судьба Марка Шагала и Дмитрия Шостаковича; беседа с Андреем Тарковским и диалог Соломона Волкова с Иосифом Бродским; документальная книга А. Шварца о Михаиле Булгакове и неизвестные рассказы Даниила Хармса, присланные филологом Ильей Левиным, — одним словом, все, что сегодня воспринимается как подлинная русская культура ХХ века, горячо интересовало редакцию «Континента» и находило отражение на его страницах.

«Культурный расцвет Третьей волны, — подчеркивал А. Генис, — пришелся на 70—80-е годы и не случайно совпал с самыми тусклыми, закатными или, как их потом назвали, застойными годами советской истории. Никогда еще различия между свободной и подцензурной литературой не были так наглядны. Если блестящая словесность Первой волны развивалась на фоне бесспорных художественных открытий внутри России, то достижения Третьей волны казались особенно яркими по сравнению с унылым культурным ландшафтом позднего СССР. Третья волна предоставила российской культуре убежище и полигон»15.

Соглашаясь с этим высказыванием по существу, отметим всетаки его излишний радикализм. В условиях цензуры в СССР продолжали работать Юрий Давыдов и Юрий Трифонов, Булат Окуджава и Фазиль Искандер, Василий Шукшин и Евгений Попов, Андрей Битов и Давид Самойлов. Заслуга сотрудников «Континента» и других журналов русской эмиграции состояла, помимо прочего, в том, что они никогда не отвергали подлинный талант по принципу «прописки», печатали не только авторов самиздата, но и тех, кто пытался реализовать себя в рамках тогдашней советской литературы. Таким образом, рассуждая сегодня о литературном процессе в России 1970—1980-х годов, необходимо учитывать всю его сложность и многослойность. Помимо официально издававшейся художественной литературы, в СССР бурно развивалась неподцензурная словесность, а за его пределами — литература русского зарубежья. Роль и значение журналов русской эмиграции в этом многосоставном литературном процессе до сих пор малоисследованы и явно недооценены.

Поступила в редакцию 10.11.2011

15Генис А. Третья волна: примерка свободы // Slavic Culture Studies. 2010. № 9.

С.4—5.

93