Лингвистический аспект исследования духовного и земного начал в «Книге Благой Любви» Х. Руиса
Михаил Сергеевич Бурак
Аннотация
руис благая любовь язык
Данное исследование посвящено трактовке термина «Благая любовь» в «Книге Благой Любви» Хуана Руиса. Рассматриваемое произведение, написанное во второй половине XIV века, является в определённой мере новаторским. Это проявилось в особом соединении в нём разных стилей и жанров. Необыкновенный юмор, ирония, пронизывающая всю книгу, порой позволяют представить жизнь, полную драматических событий, как анекдот. Здесь есть место и мягкой иронии, и едкому и горькому сарказму. Они подчас призваны скрыть глубокое страдание и душевную боль автора, намного опередившего своё время. Новаторство данного сочинения проявляется также в своего рода психологизме, не характерном для многих произведений средневековой литературы. Благой Любовью по замыслу автора мы считаем именно любовь к Богу, которая помогает выдержать испытания и перенести страдания. Это подтверждается большинством контекстуальных употреблений сочетания buen amor («благая любовь») в тексте рассматриваемого произведения, что также соответствует наблюдению ряда авторитетных исследователей. Необходимо отметить значительный вклад Х. Руиса в последующее развитие и становление испанской литературы. Также необходимо отметить его вклад в развитие и становление кастильского (впоследствии испанского) языка. Язык Х. Руиса, богатый тропами, создаёт неповторимый колорит. Употребление ряда глаголов с более обобщённым значением по сравнению с их употреблением в современном языке (dar, prestar, usar, etc.), с одной стороны, органично вписывается в религиозно-философский контекст данного произведения, а с другой - способствует усилению индивидуального начала в этом выдающемся памятнике средневековой литературы.
Ключевые слова: благая любовь; юмор; ирония; психологизм; троп; индивидуальное начало; новаторство
Abstract
Linguistic aspects of studying the spiritual and worldly principles in the «Book of Good Love» by J. Ruiz
Mikhail S. Burak
The present work examines Good love in the «Book of Good love» by Juan Ruiz. This text was written in the 14-th century, and is first of its kind. It shaped up as a combination of styles and forms. Extraordinary humor and irony permeating the entire book, allowto represent life full of dramatic events, as an anecdote. Both soft irony and bitter sarcasm are appropriate here. Both are meant to disguise deep suffering of the author who was ahead of his time. The book's conceptual leap also manifests itself through the psychologism that is not characteristic of most medieval literary works. Good Love, according to the author, is the love of God that helps us to endure trials and sufferings. This idea is proved by the majority of contextual uses of the phrase buen amor («good love») in the text, which is also consistent with the opinion of a number of respectable scholars. It is necessary to note the significant contribution of J. Ruiz to the further development of spanish literature. The writer's contribution to theevolution of the Castilian (later Spanish) language is also noteworthy. J. Ruiz's language is rich in literary tropes, which creates a unique colouring. He uses a number of verbs (dar, prestar, usar, etc.) in a broader meaning as compared to their modern usage. This fact naturally fits into the religious-philosophical context of this book. On the other hand, it enhances the author's individual character of this prominent monument of medieval literature.
Key words: Good love; humor; irony; psychologism; trope; individual character; conceptual leap
Введение
Данная статья посвящена трактовке термина «благая любовь» в «Книге Благой Любви» Хуана Руиса, архипресвитера из города Ита. С точки зрения более ранних литературных традиций, бытовавших на Пиренейском полуострове, рассматриваемое произведение, написанное во второй половине XIV века, является в определённой мере новаторским. Это проявилось в особом соединении в нём разных стилей и жанров. Два основных направления испанской литературы того времени: mester de juglaria (народное творчество) и mester de clerecia («учёное искусство») у Хуана Руиса органично сочетаются.
Необыкновенный юмор, ирония, пронизывающая всю книгу, порой позволяет представить жизнь, полную драматических событий, как анекдот. Здесь есть место и мягкой иронии, и едкому и горькому сарказму. Гимны во славу Деве Марии перемежаются нравоучительными баснями. А наставления о необходимости нравственного и богобоязненного отношения к мирской суете весьма контрастируют с советами Дона Амура. Любовные похождения героя при этом столь разнообразны, что предоставляют читателю широкий диапазон контекстов. Наконец, сам термин «Благая Любовь» у автора не всегда однозначен. Это вызывает жаркие споры среди исследователей.
Некоторые учёные настаивают на том, что Благую Любовь следует понимать именно как Любовь к Богу, основываясь, как на Прологе к произведению, так и на большинстве контекстуальных употреблений.
По справедливому наблюдению авторитетного исследователя испанской литературы Ж. Жозе из 15 примеров использования сочетания Благая Любовь в LBA (зд. и далее «Libro de Buen Amor» - «Книга Благой Любви») большая часть не оставляют в этом сомнений [Joset, 2004, с. 105].
Мы склонны в основном придерживаться этой точки зрения с определёнными оговорками, о которых пойдёт речь ниже. Для нас очевидно и то, что вышеупомянутая ирония и сарказм подчас призваны скрыть глубокое страдание и душевную боль автора, намного опередившего своё время, боль о которой открыто говорится как в стихотворном прологе, так и в других частях книги.
Новаторство данного сочинения мы видим также в своего рода психологизме, не характерном для многих произведений средневековой литературы.
Постоянно развивающееся действие, сюжетная нить, прерываемая умными притчами и разноплановыми диалогами и монологами дают читателю возможность увидеть жизнь с разных углов зрения и сформировать своё отношение к тому, что есть Благая Любовь.
Любовь Благая и Любовь Безрассудная (Buen Amor y Loco Amor). История вопроса
Как известно, термин Благая Любовь (Buen Amor) не был придуман Хуаном Руисом, кастильским клириком XIV века. Первым источником был для него в этом cв. Амвросий Медиоланский (IV в.). В его трактовке Благая Любовь мыслится как милосердие. «Vulnus boni amoris, sunt vulnera caritatis», [Ambrosius, 1845, col. 289; Joset, 2004, с. 108]. «Рана благой любви суть раны милосердия» (перевод автора статьи).
Далее Св. Августин в своём произведении «О Граде Божьем» (V в.) говорит о Благой Воле следующее: «Recta itaque voluntas est bonus amor, et voluntas perversa malus amor», [Augustinus, 1845, col. 410; Joset, 2004, с. 108]. «Итак, благая воля есть любовь добрая, а воля превратная - любовь дурная» (перевод автора статьи). У Св. Августина имеют место противопоставления как Любви Божией по отношению к Любви мирской (Amor Dei - Amor Mundi), так и Милосердия Жизнелюбию (Caritas - Cupiditas) [Joset, 2004, с. 108].
С появлением куртуазной традиции картина усложняется. Французская и провансальская любовная лирика используют сочетания bon amors и bone amor, придавая им различные оттенки. Вот некоторые примеры.
Маркабрюн (XII в.) противопоставляет куртуазную любовь (bon amors) губительной страсти (amars de perdicio) [Joset, 2004, с. 109].
У Матфре Эрменгау в его «Бревиарии Любви» (конец XIII в.), термин bon amor представляет широкий диапазон значений. От любви к Богу,
проходя через любовь святых к людям, и до любви куртуазной [Joset, 2004, с. 109].
В «Романе о Розе» Жана де Мена (XIII в.) bone amor отождествляется с любовью к ближнему как естественное продолжение любви к Богу [Joset, 2004, с. 109].
В литературе Пиренейского полуострова также, безусловно, отражена тема Благой Любви.
В частности, в произведениях Рамона Льюля (Раймунда Луллия), написанных на каталанском языке (XIII-XIV вв.), bona amors противопоставляется mala amors.
Все приведённые выше примеры, в основном, следуют двум линиям. 1) Любовь к Богу. 2) Различные аспекты близости между людьми (любовь между мужчиной и женщиной, уважение, милосердие, добросердечие). Хуан Руис попытался объединить эти две линии в своём индивидуальном стиле, о чём пойдёт речь в следующих разделах нашей статьи.
Рассуждения автора о том, как нужно понимать его Книгу
Одной из наиболее значимых частей рассматриваемого произведения служит Пролог. В первой части пролога Х. Руис, следуя учению неоплатоников, говорит о сопричастности человека Высшему Благу. Он говорит о возможности духовного развития, несмотря на греховность человеческой природы, при условии наличия у человека благого разумения (buen en- tendimiento) и благой воли (buena voluntad). При этом память становится благой (buena memoria), тогда, когда служит своего рода «проводником» между высшим божественным началом и человеческой душой.
«И, поскольку душа, побуждаемая благим разумением, благою волей и благою памятью, избирает и почитает благую любовь, каковая есть любовь к Богу, она помещает её в памяти, дабы руководиться ею и направлять тело к благим деяниям, коими человек спасётся» [Руис, 1991, с. 10]. «Et desque el alma con el buen entendimiento e la buena voluntad con buena remembranza escoge, e toma el buen amor, que es el de Dios, et ponelo en la cela de la memoria porque se acuerde d'ello, e deterrmine al cuerpo a faser buenas obras, por las cuales se salva el ome» [Ruiz, 1963, с. 8]. Интересно, что слово cela (современная ссЫП - «клетка, ячейка») употребляется клириком XIV в. в сочетании la cela de la memoria (букв. «клетка памяти») за много столетий до появления нейробиологии как причудливая метафора, характерная для его неповторимого стиля.
Затем автор утверждает. «И сверх того, душа отвергает безрассудную мирскую любовь (букв. «грех мирской любви») и питает к ней отвращение» [Руис, 1991, с. 10]. «Et otrosi desecha, et aborresce el alma el pecado del amor loco d'este mundo» [Ruiz, 1963, с. 7-8].
Вторая часть пролога в основном говорит как раз о грешной мирской любви (loco amor del mundo - букв. «безрассудная мирская любовь»), «о её уловках, ухищрениях и хитростях, применяемых для грехотворства» (перевод автора статьи) («de sus maneras e maestrias e sotilezas enganosas del loco amor del mundo, que usan algunos para pecar») [Ruiz, 1963, с. 11].
В оригинальной фразе обращает на себя внимание специфическое употребление во множественном числе лексем maestria и sotileza. Их условные эквиваленты «хитрости» и «уловки» присутствуют также в переводе М. А. Донского [Руис, 1991, с. 13]. Тем не менее, они не отражают всех оттенков, используемых автором. С одной стороны, в современном испанском языке слово maestria означает «мастерство», а sutileza в нём имеет широкий диапазон значений от «проницательности» до «утончённости» через «хитрость», «изворотливость» и «изощрённость» [Moliner, 1998, с. 1160]. С другой, лексемы maestrias и so- tilezas, особенно во множественном числе, в современном испанском языке не употребляются в сочетании с глаголом usar («использовать, употреблять»). Интересным представляется также выражение «las maneras enganosas (букв. «обманные методы») del loco amor del mundo», которое у М. А. Донского переведено как «лукавые подходы безрассудной мирской любви» [Руис, 1991, с. 13]. Примечательно, что в современном испанском языке подобное выражение могло бы оказаться непонятным для многих носителей языка. Такие обороты маркируют индивидуальный стиль автора, вписанный в контекст средневековой ментальности. С точки зрения христианской доктрины, все уловки, хитрости и любое мастерство человека, если оно направлено во зло, - от лукавого. При этом специфическое «овеществление» абстрактных понятий используется автором в назидательных целях.
Х. Руис, будучи священником, намеренно делает акцент на греховности человеческой натуры. «Человеку свойственно грешить» [Руис, 1991, с. 14], «Es humanal cosa el pecar» [Ruiz, 1963,
с. 12]. При этом автор всячески подчёркивает чистоту своих помыслов, говоря: «Но Господу ведомо, что замысел мой был не в том, чтобы наставлять в грехотворстве...» [Руис, 1991, с. 14]
(Et Dios sabe que la mi intension no fuer de lo faser por dar manera de pecar) [Ruiz, 1963, с. 12]. Представляется интересным тот факт, что глагол dar («давать») охватывает широкий диапазон сочетаемости в испанском языке уже много столетий. И как видно из текста, в средние века он мог употребляться ещё шире, чем в современном языке, где он является наиболее частотным, и мог сочетаться с такого рода абстрактными существительными как «способ», «образ действия» (dar manera de pecar - букв. «дать способ грешить»), что в целом не свойственно ему ныне.
Х. Руис настаивает на своей приверженности Благой Любви. Но как истинный талант и высочайший эрудит он не может воспринимать жизнь однозначно. Его в то же время неудержимо влечёт земная, страстная любовь, которую он также умеет описать с должной выразительностью. И это внутреннее противоречие заставляет его самого страдать, что не раз воплощается в его книге.
Нужно отметить, что подобный «конфликт страстей» был характерен для интеллектуалов этого времени. В частности, это отразилось в полемике между адептами неоплатонизма и сторонниками аверроизма или радикального аристоте- лизма. Не останавливаясь подробно на этих доктринах, отметим, что сторонники аверроизма опирались на разум, которому противостоит животная душа [Шевкина, 1972; Averroes et les averroismes..., 2007]. Последователи же неоплатонизма утверждали незыблемость триады «Единое - Ум - Душа», подчёркивая тем самым их естественное взаимопроникновение, эманацию каждой из этих субстанций в нижестоящую [Dillon, 2004]. И «Книга Благой Любви» во многом явилась пространством полемики между этими двумя течениями.
В частности, рассуждения Х. Руиса о благой памяти, в которой навсегда запечатлеваются дела, если душа избирает любовь к богу [Руис, 1991, с. 10], исследователь Индураин связывает с произведением «De natura et dignitatis amoris» («О сущности и достоинстве любви» - перевод названия дан автором статьи), написанным Гильомом из Сен-Тьери и проникнутом духом неоплатонизма [Yndurain, 2001, с. 69-94]. В то же время Ф. Рико усматривает в рассуждениях Х. Руиса о том, что «если разумение, воля и память не ущербны, то они удлиняют жизнь телу» [Руис, 1991, с. 10], влияние латинского аверроизма. Ибо разум в этом случае побеждает «животную» часть души [Rico, 1985, с. 188].