Ожидать изменения ситуации в ближайшей перспективе не приходится. Устойчивость указанной тенденции в развитии антиэкстремизма, который имеет самое прямое отношение к характеристике сложившихся в России государственно-конфессиональных отношений, зримо проявилась в новой редакции «Стратегии противодействия экстремизму в Российской Федерации до 2025 года». Более того, сложившаяся практика может быть модифицирована в направлении дальнейшей маргинализации более широкого круга религиозных сообществ. Во-первых, к внешним угрозам экстремистской деятельности в Стратегии отнесена деятельность, направленная на разрушение традиционных российских духовно-нравственных ценностей. Однако существует большая неопределенность состава этих ценностей. Очевидно, часть религиозных направлений можно будет отнести к таким ценностям, а всякие попытки конкуренции в религиозной, мировоззренческой сфере расценивать как проявление экстремизма. Это и будет «управляемый плюрализм» в религиозной сфере. Во-вторых, к внутренним экстремистским угрозам, помимо всего прочего, отнесено формирование замкнутых этнических и религиозных анклавов. Замкнутость объявляется отдельной самостоятельной угрозой экстремизма. Часть религиозных организаций уже завтра можно объявлять экстремистскими по данному признаку. И возникает уж совсем неожиданный вопрос: не подпадают ли под этот признак православные или буддистские монастыри. Следуя этим путем, мы рискуем оказаться в самом дальнем от выхода тупиковом углу лабиринта. Движение к выходу возможно только при устранении правовой неопределенности в отношении экстремизма. Не должны преследоваться верующие, если в их деятельности не содержится прямых призывов к насилию, расправам, угроз в отношении определенной группы людей. Назвать человека дураком совсем не то же самое, что обещание его убить. Столь разные действия должны иметь и разные последствия.
Тезис о том, что 2010-е гг. стали временем начала «холодной войны двух идеологических систем»: нового либерализма (антитрадиционалистское мировоззрение) и идентитета (традиционализм, ориентирующийся на определенную идентичность) выдвигают Р Лункин и С. Филатов. Авторы отмечают серьезную радикализацию анти- традиционалистского движения (по вопросам политкорректности, признания однополых браков, экологии), что в свою очередь приводит к ответному усилению традиционализма. «Наступила принципиально новая реальность - борьба антитрадиционалистов против традиционалистов становится международным или... всемирным явлением. Эта борьба идет как между государствами, так и помимо государственных границ. Ожесточение и радикализация растут». И что особенно важно подчеркнуть: во многих странах отмечается ориентация традиционалистов на Россию [7, с. 12].
Уже можно говорить о том, что холодная война пока эпизодически переходит в горячую стадию. Новые факты вполне определенного противостояния антитрадиционализма и традиционализма дал октябрь 2020 г. Убийство учителя истории, проводившего занятия по проблематике свободы слова с демонстрацией старых выпусков журнала “CharlieHebdo”, содержащих карикатуры на пророка Мухаммеда, всколыхнуло не только Францию. Французское руководство во главе с Э. Макроном ясно высказалось в поддержку убитого против религиозного фундаментализма и радикализма, назвав случившееся террористическим актом. Однако во многих мусульманских странах прошли демонстрации, осуждающие оскорбления пророка и позицию французского руководства. В России 30 октября 2020 г. прошла акция около посольства Франции с требованием прекратить нападки на ислам и мусульманские святыни. Один из участников мероприятия однозначно допустил убийство человека, оскорбившего пророка, без всякого суда и разбирательства. Он сообщил, что они (участники акции) молятся за своего брата-мусульманина, обезглавившего учителя Самуэля Пати [4]. Позицию французского руководства осудил и муфтий Чечни [14].
Столкновение приобрело международный характер в реальном дипломатическом противостоянии Франции и Турции. А призыв Президента Турции Р Эрдогана не покупать французские товары вносит в конфликт и экономический компонент квазисанкционно- го характера. Ситуация противостояния проявляет себя и во внутриполитических процессах многих государств [7].
В условиях глобального противостояния Россия оказывается в непростой ситуации. В стране реализуется кооперационная модель государственно-конфессиональных отношений. Е. М. Мирошникова отмечает: «Эта модель на основе принципа отделения при отсутствии государственной религии обеспечивает легитимное сотрудничество государства с религиозными организациями. По сути, она является «золотой серединой» между идентификацией и строгим отделением» [11, с. 32]. Эта модель реализуется, прежде всего, через систему договоров, заключаемых религиозными организациями, с одной стороны, и федеральными или региональными государственными органами, органами местного самоуправления - с другой.
В российской религиозной ситуации также можно обнаружить элементы идентификационной модели. Они реализуются в поведении высших должностных лиц Российской Федерации и российских регионов, освещении в средствах массовой информации участия религиозных лидеров в официальных мероприятиях, предоставлении определенных преференций руководителям религиозных организаций [2, с. 221-222]. Именно в политической сфере идентификационная модель проявляет себя в полной мере.
Решая общие реальные проблемы и демонстрируя единство, избранные религиозные организации и государственные органы реализуют, в том числе, и собственные интересы. И эти интересы иногда выпадают из объявленной системы государственно-конфессиональных отношений. Следует признать, в этих отношениях российское государство проявляет избирательность. Приоритет отдается, прежде всего, традиционным религиям. Они получают дополнительную идеологическую и материальную поддержку. Со своей стороны государство ожидает дополнительной легитимации своей политики. И все было бы хорошо, если бы современный мир не был сложнее, чем многим бы хотелось.
Современность описывается в терминах секуляризма и постсекуляризма. Понимание одного без другого практически невозможно. Секуляризация являлась глобальным трендом модерна до конца XX в. Она происходила по трем направлениям, которые в разной степени затронули разные страны и регионы:
1) секуляризация как отделение секулярных сфер (государство, экономика, наука) от религии; 2) секуляризация как упадок религиозных верований и практик в модерных обществах; 3) секуляризация как приватизация религии [6, с. 153]. Хосе Казанова указывает на сущностные различия европейского и американского вариантов секуляризации. В Европе происходила последовательная де- конфессионализация, сопровождавшаяся процессами упадка религиозных верований и приватизацией религии. Американское государство изначально сформировалось «как модерное секулярное государство» [6,
с. 160]. И если для европейца безрелигиоз- ность является нормальным состоянием, то для американца это скорее нетипичный выбор. Анализируя зрелые формы секуляризма в Западном мире, Ч. Тейлор выделяет три позиции, находящиеся в состоянии противоречия: признание трансцендентности; светский гуманизм; неоницшеанцы. Находясь в состоянии перманентного противостояния, они время от времени образуют причудливые союзы: светские гуманисты и неоницшеанцы не признают трансценденции, блага вне рамок жизни; признающие трансценденцию и неоницшеанцы отказывают гуманистам в глубине; светские гуманисты и верующие объединяются в защите человеческого блага против неоницшеанцев [16, с. 782]. В России в полной мере представлены все перипетии мировоззренческого противостояния, ключевые моменты которого раскрывает Ч. Тейлор. В российском варианте это противостояние имеет более сложную структуру, что определяется спецификой секуляризации в России. Постепенные секуляризационные процессы, происходившие в период императорской России, выражались в дифференциации секулярных сфер общественной жизни: государство подчинило церковь; формировались светские наука, литература, искусство, образование; церковь перестала играть сколько-нибудь значительную роль в экономической жизни; произошел реальный отход от религии значительной части высшего класса при сохранении номинальной принадлежности к церкви. После событий 1917 г. и последовавшей гражданской войны в Советской России секуляризация приобретает насильственные формы. Атеизм становится частью государственной идеологии, священнослужители, пасторы, муфтии и прочие служители разных религий подвергаются репрессиям. Для рядовых верующих сохранение своей религиозной принадлежности влекло неприятности разной тяжести, делая невозможной любую восходящую мобильность.
В постперестроечный период начинается активное возвращение религии в общественную жизнь и обращение людей к религиозному выбору. Стремительный рост традиционных религий имеет объяснение в незавершенности, неорганичности насильственной секуляризации предшествующего периода. К тому же официальная советская идеология достаточно быстро приобрела квазирелигиозные формы с соответствующими верованиями и практиками. Все это предопределило особенности российского постсекуляризма. К таковым особенностям можно отнести попытки реконфессионализа- ции российского общества.
Вместе с тем постсекулярность не означает возвращения религии в качестве основной общественной силы или типичного мировоззренческого выбора. Это скорее переосмысление роли религиозных убеждений в жизни общества и отдельного человека. Постсекуляризм провозглашает единовременную актуальность религиозного и секулярного. Среди важных характеристик постсекуляризма современные исследователи выделяют «возрождение интереса к духовной жизни и снятие светской подозрительности к духовным вопросам; признание того, что светские права человека на свободу самовыражения являются непременным условием для обновления духовных запросов; духовный и интеллектуальный плюрализм и бережное отношение к лучшему во всех духовных традициях», а также присутствие религии в общественной жизни в качестве общепринятой нормы [10, с. 148]. На этом социокультурном фоне идеи «Святой Руси» или «Мирового халифата» выглядят угрожающе для современного и не только светского сознания. По замечанию Ч. Тейлора, ощущение угрозы фанатизма является одним большим источником закрытости имманентности [16, с. 674], что питает антиклерикальные и шире - антирелигиозные настроения в обществе. Ранее Г. Гегель, рассуждая о сущности некоторых религиозных идей, говорил о фанатизме «разрушения всего существующего общественного порядка и устранении всех подозреваемых в приверженности этому порядку» как логическом следствии этих идей [5, с. 70]. И когда государство начинает поддерживать эти угрозы (нередко не вполне осознанно), оно создает предпосылки для общественной дестабилизации в самой острой ее форме.
Тенденции реконфессионализации в конечном итоге приводят также к неблагоприятным последствиям для государства. К ним можно отнести обвинения в клерикализации, противоречивость официального политического контента, соединяющего светский гуманизм с религиозным содержанием и ритуалами. Кроме того, сторона, чьи законные интересы ущемляются в религиозной сфере, нередко обращается в Европейский суд по правам человека и выигрывает судебные процессы. Конечно, можно говорить о злонамеренности суда, однако репутационные и политические потери не вызывают сомнений. К тому же есть серьезные подозрения неискренности тех отношений, которые складываются между государством и избранными конфессиями [3, с. 74]. Взаимное использование в узко корпоративных интересах не придает таким отношениям прочности и надежности, не порождает взаимного доверия.
Наш лабиринт имеет не только тупики, но и выходы, дающие возможность найти удачные решения в развитии государственно-конфессиональных отношений. В поли- конфессиональной России одним из таких решений является создание условий для межрелигиозного диалога, в котором государство выступает модератором. Существует множество интерпретаций межрелигиозного диалога, который типологизируется по разным основаниям [9]. По меткому замечанию М. Дж. Пуэтта, «отношения всегда колеблются между порядком и хаосом. Они могут быть как любящими, так и оскорбительными; наполненными заботой, но в равной степени наполненными гневом, ревностью и обидой» [19, р. 128].
Межрелигиозный диалог предполагает коммуникацию между людьми с разными мировоззренческими установками, нередко исключающими друг друга. Поэтому такой диалог не может быть спонтанным. Из него должны быть исключены собственно вероучительные вопросы. В нем может осуществляться поиск решения общих социальных задач, в том числе обсуждение форм благотворительной деятельности, решения экологических проблем, снижения межрелигиозной напряженности, просветительские проекты, межкультурного обмена. Кроме того, активная коммуникация определит вопросы взаимного интереса. Целью межрелигиозного диалога является преодоление взаимной подозрительности, формирование толерантных взаимоотношений между религиозными сообществами, обеспечение мирного сосуществования религий и религиозных объединений, признание равенства людей вне зависимости от мировоззренческих убеждений, а в конечном итоге - «...организация доброго сотрудничества по различным вопросам, волнующим общество, среди которых одно из важнейших - формирование культуры мира и ненасилия» [1].
Политический интерес государства в поощрении межрелигиозного диалога состоит в том, что такой диалог служит снижению социальной напряженности, связанной с межрелигиозными и в некоторой степени межнациональными отношениями, укреплению гражданской солидарности, повышению доверия к государству людей разных мировоззренческих установок. Религиозная сфера в таком случае может стать дополнительным источником устойчивости общества и важной предпосылкой для его успешного развития.
Заключение
Понимание значимости государственно-конфессиональных отношений в современном политическом процессе остается актуальной задачей как в научных исследованиях, так и в формировании государственной политики в религиозной сфере. Современная реальность свидетельствует о наличии серьезных политических просчетов в конструировании государственно-конфессиональных отношений, которые в перспективе могут привести к неблагоприятным политическим последствиям. К ним относятся реконфессионализация общественных отношений, поощрение фундаменталистских устремлений, маргинализация многих религий, антиэкстремистская деятельность государства, проводимая на основе нечетких законодательных формулировок.