Заметим, что, в отличие от символа и феномена, простой знак как эпистемологический инструмент классического мышления указывает на объект, который сознание квалифицирует в качестве находящегося за пределами самого себя.
Можно сказать, что объект - это кристаллизованный смысл, неподвижное и ригидное образование, отчуждённая форма, потерявшая связь со своей изначальной феноменальной - континуальной, недвойственной природой мышления-бытия. Развивая идею дальше, можно заметить, что в этом контексте объект - нечто утратившее красоту, так как в нём угасает движение живой мысли.
Вспомним героя романа «Тошнота» Рокатена. Он созвучным образом переживает «застывшую» материальность мира - как что-то безобразное, «корень каштана», который существует в другом измерении по отношению к его внутреннему личному переживанию жизни, то есть к человеку как мыслящему и трансцендирующему наличное бытие существу.
Исследователь В. Ю. Файбышенко, соответственно, замечает, что «своеобразие феноменологических построений Мамардашвили заключается в представлении опыта символа и опыта феномена как двух типов трансцендирования, в которых разрешает себя проблема личного бытия» [10].
Анализируя природу мысли, Мамардашвили пытается совершить невозможное: вторгается на территорию, которая не поддаётся описанию и составляет сферу живого переживания жизни личности - и на уровне феноменов, символов в сфере сознания, и на глубоком уровне переживания беспредметной природы самого сознания как чистой интенциональности, гуссерлевской направленности на предмет. Но, в отличие от Гуссерля, в случае Мамардашвили это вопрос не абстрактный, а личностный, индивидуальный, адресованный философом прежде всего самому себе, в своей конкретной личностно-событийной ситуации.
Обобщая позицию философа, можно заметить, что именно так - на уровне экзистенции и личностного переживания жизни - должно состояться исследование отношения мышления к бытию. И здесь не последнюю роль играет «эстетика мышления».
Исследователь В. А. Кругликов пишет: «Мамардашвили вводит понятие “симулякр”, но понимаемый им не в постмодернистских рамках “образец - копия - след”, а как дистанция между мыслью мысли и “манком” (копией) мысли. Мысль есть нечто случайное, она случается (“нельзя захотеть - и помыслить”).
И кроме пластики мыслительного движения эстетика мышления включает в себя необходимость и качество выражения помысленного. Выразительности можно достичь лишь в совпадении приёмов выразительности с помысленным и понимаемым. Чтобы отличить подлинное от мнимого, мы должны быть живыми. Чтобы мы были живы и жизнь как таковая была возможна, должно случиться совпадение множества вещей. Эстетика мышления проявляется, когда ощущение “живой жизни” случается как мысль» [3, с. 226].
Итак, мысль случается - и в этом её онтологическая, независимая от желаний нашего «эго» природа. Одновременно становится понятно: если «эго» как отчуждённый продукт континуума мышления-существования - своеобразный внутренний «объект» самого сознания - не встаёт на пути у процесса проявления мысли со своими идеологическими фильтрами (готовыми социально обусловленными концепциями происходящего), превращающими мысль в симулякр, то событие подлинного мышления состоялось.
И это очевидно, по крайней мере, дважды. Во-первых, самому мыслящему сознанию, личности, трансцендировавшей к своей подлинной глубине и обнаружившей там бытие.
Во-вторых, если у этого события есть свидетели: слушатели лекции, друзья, готовые понять сказанное и невысказанное за рамками речи, вдумчивый читатель, внимающий истории, - то всем им это очевидно настолько, насколько свидетели открыты к диалогу.
Если всё происходит так, то они также становятся причастны к этому подлинному бытию. Вот как об этом говорил сам Мамардашвили в своих лекциях, обращённых к слушателям, употребляя местоимение «мы»: «мысль есть нечто, находящееся в области, необходимо существующей и только существующей.
Это несколько переиначенная мною традиционная философская формула Парменида о тождестве бытия и мышления ... Я утверждаю (вслед за Парменидом, хотя буквально он этого не говорил), что именно рождённое может и должно быть высказано.
То, что высказывается, - родившееся, тогда как любые психологические состояния человека (в том числе и мысль, взятая как психологическое состояние) несамодостаточны. Если они существуют родившись, то в них уже есть нечто другое, являющееся их основанием. Это нечто, “что-то другое” нами уже введено - это бытие. Оно дано нам прежде всего в чувстве той отрешённой тоски, которую все мы хоть на миг, хоть раз в жизни, но испытали» (выделено нами. - Л. П.) [9]. В данном фрагменте Мамардашвили наиболее близко подходит к тому самому реальному, а не концептуальному тождеству «мышления-существования», которое не составляет никакого вопроса, но само по себе является ответом на вопрос всей западной теоретической философской традиции - о бытии. И это тождество в данном случае трактуется философом как «чувство отрешённой тоски».
Тут обращают на себя внимание два важных момента. Первый: ответ на вопрос представляет собой некое неконцептуальное переживание, «чувство», не посвящённое никакому объекту, процессу или явлению, поэтому было бы справедливо его назвать абстрактным чувством, наиболее близким к тому, что мы, в нашей традиции, называем пониманием.
Второй момент, и он чрезвычайно важен, это абстрактное «чувство» является глубоко экзистенциальным, личностным переживанием и свидетельствует о некоем конечном опыте - предельном для человеческого существа, поскольку это опыт основы сознания - он же (вспоминаем ссылку на Парменида!) - опыт бытия.
В этом случае Мамардашвили вплотную приближается к трактовке сознания в восточной философско-религиозной традиции. Обратимся в качестве примера к адвайте-веданте.
Нисаргадатта Махарадж, широко известный учитель адвайты ХХ века (1897-1981), даёт созвучные объяснения по поводу соотношения бытия, сознания и личностного переживания за пределами концептуализации: «В действительности всё сущее, всякая форма - моя, и находится внутри моего сознания. Я не могу сказать, что я, потому что слова могут описать только то, чем я не являюсь. Я есть, и поскольку я есть, всё есть.
Но я за пределами сознания, поэтому в сознании я не могу сказать, что я такое. Однако я есть. Вопрос “Кто я?” не имеет ответа ... Вы сказали: “Я есть здесь и сейчас”. Остановитесь на этом, это реально. Не превращайте факт в вопрос. Ваша ошибка в этом. Вы не являетесь ни знанием, ни незнанием, ни умом, ни материей, не пытайтесь описать себя в терминах ума и материи» (выделено нами. - Л. П.) [7, с. 184-185].
Специальные рассуждения он посвящает чувству бытия как чистому, незапятнанному никакой конкретной предметностью. Именно оно у Нисаргадатты Махараджа является основой сознания - практически тождественному или очень приближенному к парменидовскому пониманию бытия, пропущенному через трактовку Мамардашвили: «“Я есть” всегда присутствует изначально ... На самом деле, прежде чем вы сможете испытать что-либо, должно присутствовать чувство бытия. Сейчас ваше бытие смешано с переживанием.
Вам просто нужно распутать бытие из клубка переживаний. Когда вы познаете чистое бытие, перестанете быть тем или этим, вы различите его среди переживаний и больше не запутаетесь в именах и формах ... Вы не можете стать тем, что вы уже есть. Просто перестаньте воображать себя чем-то конкретным. Что приходит и уходит, не обладает бытием. Оно обязано самим своим видом реальности» (выделено нами. - Л. П.) [7, с. 270-271].
Место прекрасного в этом процессе осознания практически парменидовского бытия-по-истине Нисаргадатта Махарадж определяет в знакомых западному мышлению с древнегреческих времён смысловых рамках: «Исправлять вещи - это сама моя природа, которая есть сатьям, шивам, сундарам (истина, добро, красота)», - естественным образом постигший истину искатель реализует добро и красоту (выделено нами. - Л. П.) [7, с. 185].
В заключение хочется ещё раз заметить, что в философии Мамардашвили субъект и объект существуют как два полюса непрерывности живого акта мышления-существования.
Объект возникает «там», а субъект остаётся «здесь» только в случае, если эта живая связь потеряна. И тогда мысль прекращается в симулякр и теряет красоту, а личность - понимание своей истинной природы.
Другими словами, быть человеком - это мыслить в подлинном смысле. Прекрасное, естественная эстетика мышления, таким образом, является маркером подлинного мышления и реализации человеком своего предназначения - в философии Мамардашвили.
Специфику, особенность взгляда Мамардашвили очень точно обобщает Сенокосов, обращаясь для этого к философии Лосева: «А. Ф. Лосев был прав: философия, конечно, немыслима без анализа эстетических, выразительных форм действительности, которые мы воспринимаем обычно как объективную ценность. Из чего он, собственно, и исходил, когда писал свою “Историю” ...
Для него (Мамардашвили. - Л. П.), в отличие от А. Ф. Лосева, “эстетическая форма” - будь то безличный античный космос, которому поклонялись древние греки, или духовный личностный абсолют Средних веков и более позднего времени - не существовала вне мысли ... Мораль, как и мысль, - автономна (свое- законна) ... Для их существования в мире нет никаких причин. Моральный поступок, как и мысль, утверждает он, или есть, или их нет. Это метафизическое ощущение жизни пронизывало всё творчество М. К. Мамардашвили» [9, с. 6].
Концепция Мамардашвили хорошо объясняет массовый интерес к ситуациям проявления высоты человеческого духа: вспомним историю смерти Гумилёва.
Народное сознание - современное, пропущенное через Интернет и другие современные масс-медиа - сохраняет архетипическую тягу к истине. А красота служит для сознания, стремящегося к истине, верным знаком, естественным указателем правильности выбранного направления. Поэтому апокрифический рассказ о Поэте кочует по страницам современных сайтов.
Связь красоты и истины в глубоком, бытийном смысле слова во многом интуитивна, поэтому эстетика мышления при всей сложности концептуального аппарата философа, может быть понята в культурной практике даже теоретически неподготовленным человеком, ведь в основе её лежит переживание прекрасного, которое принципиально доступно каждому.
Это делает подлинное мышление могучим механизмом саморазвития и самозащиты культуры от распада в любые, самые тяжёлые времена. Но, хочется заметить, что реализуется этот механизм только на уровне отдельных личностей, зачастую никак не связанных с философией как с определённой теоретической традицией, но имеющих свою глубокую философскую позицию на уровне «проживания» жизни, совершения личностных выборов и поступков, что сближает их с древними философами и представителями восточного миросозерцания сегодня.
Например, таких, как известный современный осетинский художник А. М. Хадзарагов, который так определяет экзистенциальную и личностную сущность эстетического: «Для меня красота - это определённый угол зрения. Красивое же не во внешнем! Пока я не увижу, что Джоконда красивая, она для меня не может быть таковой ... Если человек делает что-то искренне, то это красиво. Есть законы гармонии, но не факт, что если сделать что-то по этим законам, получится красиво. Фальшивое всегда бывает видно, и я легко отличу это даже в своих работах ...» [12].
Выводы
Выводы автора можно свести к четырём пунктам:
1. Вопрос о том, что такое сознание и бытие, мышление и существование, а также неразрывно связанный с этим вопрос - что такое человек? - в XXI необходимо рассматривать в диалоге исследовательских традиций Запада и Востока в первую очередь потому, что западная мысль в своём объективном научном развитии подошла к осознанию необходимости преодоления исключительно дуального подхода к теме мышления и существования. А преодоление дуализма, как ясно показывает «Эстетика мышления» Мамардашвили, лежит в глубинном опыте свидетельства личности акта мысли как истинного уровня реальности за пределами субъективных - индивидуальных психологических искажений.
2. Эстетика мышления как проявленность события мысли с точки зрения критерия её истинности на фундаментальном уровне уникального свидетеля мышления выступает в качестве переживания прекрасного. Прекрасное в данном случае не является характеристикой предмета мышления, но относится к самому акту экзистенциального события мысли, которое свидетельствует личность в своём внутреннем опыте.
3. Прекрасное (понимаемое в рамках развития платоно-плотиновской традиции) выступает как внутренний, доступный индивидуальности критерий истинности события мышления-существования. Таким образом, существовать, мыслить, быть личностью - это выражение свободы и одновременно долга (в кантовском смысле) человека (по Мамардашвили).
Вопросы существования и мышления - самые близкие, обыденные для любого человека, в силу его человеческой природы. И в силу этой близости - наиболее трудные вопросы.
Поэтому культура в целом, особенно современная, где выражением мысли в информационно-сетевом пространстве становится естественным способом проявления каждого человека, отвечает на них не только и не столько философскими трактатами, а историческими ситуациями, поворотами судеб известных личностей настоящего и прошлого. Примером может служить история жизни и смерти Николая Гумилёва, длящаяся в культурной памяти наших современников, переживающих красоту духа Поэта как уникальное событие своего мышления.