Куприн, с целью показать душевное состояние героя, поставленного пред выбором -- предать анафеме писателя, перевернувшего всю его душу своим произведением, или пойти против «ужасных слов проклятия», -- использует прием контраста в описании душевного состояния отца Олимпия. В эпизоде «ужасного момента тишины» перед читателем предстает могучая фигура протодьякона: внешне -- «огромный, в золотом, парчовом, негнувшемся стихаре, с черными с сединой волосами, похожими на львиную гриву», и внутренне предельно взволнованный: «Боже мой, кого это я проклинаю? -- думал в ужасе дьякон. -- Неужели его? Ведь я же всю ночь проплакал от радости, от умиления, от нежности» [6, с. 324].
Дальнейшее поведение героя рисуется как «вспышка героического самозабвения личности, поднимающая его на огромную высоту» [6, с. 100--101]: «И вдруг Олимпий почувствовал, что волосы у него на голове топорщатся в разные стороны и стали тяжёлыми и жёсткими, точно из стальной проволоки. И в тот же момент с необыкновенной ясностью всплыли прекрасные слова вчерашней повести: «...очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться в ночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнём свечи и попадали в него...» [6, с. 324].
Следуют ещё семь строк цитаты, то есть в целом десять толстовских строк, соответствующих десяти же строчкам двух предшествующих абзацев, которые открывают эпизод «протеста». Подсчёт строк как приём разбора не всегда убедителен: числовые совпадения могут быть и случайностью -- но в данном случае интересна приблизительная равнострочность чередований, которыми передаются драматизм ситуации и всё растущее в протодьяконе кипение обиды и непокорства. Вперемежку с автоматическим чтением из требника дьякону припоминаются ещё две цитаты из толстовской повести: девятистрочная -- о дяде Ерошке в камышах и шестистрочная -- из его жизнеутверждающих пантеистических заключений: «Всё Бог сделал на радость человеку. Ни в чём греха нет...» [6, с. 325].
«Протодьякон вдруг остановился и с треском захлопнул древний требник... Лицо его стало синим, почти чёрным, пальцы судорожно схватились за перила кафедры. На один момент ему казалось, что он упадёт в обморок. Но он справился. И, напрягая всю мощь своего громадного голоса, он начал торжественно:
-- Земной нашей радости, украшению и цвету жизни, воистину Христа соратнику и слуге болярину Льву...» [6, с. 325].
Следуют одиннадцать строк паузы, которую делает отец Олимпий и использует Куприн, чтобы довести передачу эпизода до высшей степени драматического напряжения. В этой паузе -- «ужасный момент тишины» и лицо протодиакона, ставшее на момент прекрасным от вдохновения. И затем:
«Он ещё раз откашлянулся... и вдруг, наполнив своим сверхъестественным голосом громадный собор, заревел:
-- ...Многая ле-е-е-та-а-а-а» [6, с. 325].
Параллель протодьякон -- голоса мальчиков из хора продолжена теперь по-другому: «Радостно, точно серебряные звуки архангельских труб, они кричали на всю церковь: «Многая, многая, многая лета» [6, с. 326].
В рассказе «Анафема» стихийный порыв чувств, возвышающий личность, -- это вспышка возмущения героя против лживости и несправедливости духовного суда от имени церкви [3, с. 100]. В душе Олимпия пробуждается решимость не проклинать, а, выступая против всех, «напрягая всю мощь своего громадного голоса», провозгласить: «Земной нашей радости, украшению и цвету нашей жизни, воистину Христа соратнику и слуге, болярину Льву..: --...Многая ле-е-е-та-а- а-а» [6, с. 325].
Л. А. Колобаева в работе «Концепция личности в русской литературе рубежа XIX--XX вв.» отмечает, что «Доверие к стихии человеческих чувств составляет основу психологизма Куприна. В порывах стихийной души героя чаще всего ему видится стихия добра. В связи с этим можно говорить об особенности художественного исследования писателем функции бессознательного: он показывает не столько разрушительную, сколько добрую роль бессознательного. Общий смысл этой позитивной роли в понимании Куприна, -- это восстание чувств личности против «узкого ума» -- своего, окружающих, узости определенных этических и социальных институтов» [3, с. 101].
Рассказ обрамлён структурным «кольцом», контрастным портретно и тематически. Он открывается коротким диалогом огромного протодиакона с его маленькой, худенькой, «немного истеричной, немного припадочной» дьяконицей, которую он боится и которой всегда уступает. Но вот в конце рассказа, когда дьяконица обрушивает на мужа поток упрёков, он, победитель, не может и не хочет ей уступить и, «расширяя большие воловьи гневные глаза, произнёс тяжело и сурово:
- Ну?!
И дьяконица впервые робко замолкла, отошла от мужа, закрыла лицо носовым платком и заплакала» [6, с. 327].
Таким образом, обрамление рассказа является репрезентацией концепта «творческой личности»: мы видим героя в процессе душевной гармонии, которая внезапно была нарушена -- творческий человек не останется равнодушным к истинному шедевру. Любое осквернение искусства он воспринимает как оскорбление Божественного начала в человеке. Такое отношение к настоящему искусству он считает посягательством на свободу личности, поэтому и уходит -- гордый и непреклонный, наверное, впервые ощутив в себе силы, которые присущи истинно творческой натуре: «Он снял в алтаре свои парчовые одежды, с умилением поцеловал, прощаясь, орарь, перекрестился на запрестольный образ и сошел в храм. Он шел, возвышаясь целой головой над народом, большой, величественный и печальный, и люди невольно, со странной боязнью, расступались перед ним, образуя широкую дорогу. Точно каменный, прошел он мимо архиерейского места, даже не покосившись туда взглядом, и вышел на паперть» [6, с. 326]. И лишь защитив таким образом великого художника, пожертвовав своим устроенным, спокойным укладом жизни, Олимпий вновь ощутил гармоничную связь с миром, которая восстановлена путем подлинно героических усилий.
Именно поэтому и говорит: «Пойду кирпичи грузить, в стрелочники пойду, в катали, в дворники, а сан все равно сложу с себя. Завтра же. Не хочу больше. Не желаю. Душа не терпит. Верую истинно, по символу веры, во Христа и в апостольскую церковь. Но злобы не приемлю. «Все бог сделал на радость человеку», -- вдруг произнес он знакомые прекрасные слова» [6, с. 326]. В нравственном смысле поведение отца Олимпия позволило ему обрести настоящую духовную свободу, которая и присуща истинной творческой личности.
Анализ произведения свидетельствует о том, что концепт «творческая личность» является структурообразующей поэтикальной составляющей рассказа А. И. Куприна «Анафема». В содержательной ткани текста этот концепт подчиняет себе и стилистические средства, вербализирующие образы персонажей, особое место отводится вопросу формирования творческой личности, как личности творца, которое мы можем наблюдать на примере главного героя -- отца Олимпия. Внутренняя свобода, душевная стихийность и гармония, сила духа, пережитые испытания, артистичное отношение к профессии -- все это присуще подлинно творческой личности.
Прием анализа, использованный в данной работе, открывает перспективы для дальнейших исследований творчества писателя в данном контексте.
Литература
1. Бабенко Л. Г. Лингвистический анализ художественного текста / Л. Г. Бабенко, Ю. В. Казарин. -- М.: Флинта; Наука, 2004. -- 496 с.
2. Бутакова Л. О. Авторское сознание в поэзии и прозе: когнитивное моделирование / Л. О. Бутакова. -- Барнаул: Изд-во Алт. унта, 2001. -- 283 с.
3. Колобаева Л. А. Концепция личности в русской литературе рубежа XIX-XX вв./ Л. А. Колобаева - М.: Московский университет, 1990. - 334 с.
4. Кубрякова Е. С. О современном понимании термина «концепт» в лингвистике и культурологии / Е. С. Кубрякова // Реальность, язык и сознание. - Тамбов: Изд-во ТГУ им. Г. Р Державина, 2002. - Вып. 2. - С. 5-15.
5. Куприн А. И. Избранные сочинения / А. И. Куприн - М: Художественная литература, 1985. - 656 с.
6. Куприн А. И. Собр. соч.: в 9 т. / А. И. Куприн. - М.: Правда, 1964. - Т. 5. - 418 с.
7. Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка / С. И. Ожегов, Н. Ю. Шведова. - М.: ИТИ Технологии, 2006. - 944 с.
8. Привалова И. В. Интеркультура и вербальный знак (лингвокогнитивные основы межкультурной коммуникации) / И. В. Привалова. - М.: Гнозис, 2005. - 472 с.
9. Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. - 2-е изд. (1946). - СПб.: Питер, 2002. - 720 с.
10. Фесенко Т А. Концептуальные системы как контекст употребления и понимания вербальных выражений / Т А. Фесенко // Когнитивные аспекты языковой категоризации: Сб. научн. тр. РГПУ им. С. А. Есенина. - Рязань, 2000. - С. 141-150.
11. Философский энциклопедический словарь / 1л. ред. Иль- чева Л. Ф., Федосеев П. Н. - М.: Советская энциклопедия, 1983. - 836 с.
12. Чернейко Л. О. Имя СУДЬБА как объект концептуального и ассоциативного анализа / Л. О. Чернейко, В. А. Долинский // Вестник Московского государственного университета. - Сер. 9. Филология. - 1996. - № 6. - С. 20-41.
13. Чурилина Л. Н. Лексическая структура текста как ключ к реконструкции индивидуальной картины мира [Электронный ресурс] / Л. Н. Чурилина // Изменяющийся языковой мир: тезисы межд. науч. конф. - 2001. - Режим доступа: http://language.psu.ru/in/ view. cgi2art=0151&th=yes&lang=rus
Стаття надійшла до редакції 3 березня 2014р.