Концепт «смерть субъекта» в современной философии
Один из популярных концептов постмодернистской философии - понятие-метафора «смерть субъекта». Согласно ему, человек настолько детерминирован Текстом в форме различных структур (язык, общественные нормы и правила, внутрипсихические структуры (Оно и Сверх-Я)), что фактически перестает быть субъектом, растворяясь в структурах. Актуальность исследования проблемы определяется влиянием теоретического понимания субъекта на представления о человеке в целом. Данная проблема актуализировалась в контексте осмысления возможности (и необходимости) трансформации природы человека средствами новейших технологий.
В начале анализа вспомним историю возникновения понятия-метафоры. М. Фуко в книге «Слова и вещи» (1966 г.) пишет: «В наше время - причем Ницше уже давно указал на этот поворотный момент - …утверждается не столько отсутствие или смерть бога, сколько конец человека…» [14, с. 402]. И доводит высказывание до логического завершения: «Мысль Ницше возвещает не только о смерти бога, но и (как следствие этой смерти и в глубокой связи с ней) о смерти его убийцы» [Там же, с. 403]. Но термина «смерть субъекта» у М. Фуко нет. Словесное обозначение для новой эпохи без субъекта предложил Р. Барт в небольшой статье «Смерть автора» (1968 г.), посвященной проблеме исчезновения субъекта в литературе [1]. В лекции «Что такое автор?» (1969 г.) М. Фуко приходит к аналогичной идее, обосновывая ее немного иначе [15]. Появление концепта «смерть субъекта» связано с «текстуально-лингвистическим поворотом» постмодернистской философии, когда философия «замкнулась в языке». Представления о «смерти субъекта» резко контрастировали с субъектоцентризмом первой половины ХХ века (феноменология, экзистенциализм, герменевтика, гуманистический марксизм). Идею «смерти субъекта» во второй половине ХХ века критиковали экзистенциалист Ж.-П. Сартр и представитель герменевтики П. Рикёр. Хотя доминирование идеи «смерти субъекта» не было тотальным и в самом постмодернизме (Ю. Кристева, поздний М. Фуко).
Попытаемся разобраться в причинах популярности понятия-метафоры «смерть субъекта». Конечно, можно ограничиться стандартной констатацией о разрушении бинарных оппозиций классической философии как о стиле мышления постмодернистской философии. Или вспомнить деконструкцию Ж. Деррида с ее критикой «онто-тео-телео-фалло-фоно-лого-центризма» [5], методологию, которая стремилась упразднить привилегированный статус одного из членов бинарной оппозиции (в нашем случае это субъект, который значимее объекта). Но вопрос о причинах популярности остается открытым.
На наш взгляд, можно выделить несколько причин подобного поворота мысли. Во-первых, действительная
«разорванность» человека в современном обществе. Современный человек - это находящийся в постоянном становлении и фрагментарном состоянии субъект (Ю. Кристева) или даже расщепленный «дивид» (Ж. Лакан). Предпосылок для такого состояния немало: увеличение темпа и разнообразия жизни, интенсификация информационного потока, растущая множественность форм проведения досуга и связанных с ними сообществ, прогрессирующее вхождение виртуальной реальности в современную жизнь (в виде социальных сетей, систем электронных платежей, «электронного правительства», онлайн-игр и т.п.).
Во-вторых, монополия человека на субъектность, теоретически обоснованная Р. Декартом и позднее подтвержденная И. Кантом, задает неверное направление активности и методов ее осуществления. Современный человек часто разрушает больше, чем создает, формируя тем самым «общество риска». Исторически изменчивые формы отчуждения (экономическое, экологическое, различные варианты социального) во многом связаны с издержками активности субъекта конкретной эпохи.
В-третьих, в современной социально-культурной ситуации множатся сценарии и теоретические аргументы в пользу радикальной трансформации природы человека вплоть до оцифровки сознания и переноса его на альтернативный носитель, отличный от человеческого тела (см., например: [11; 17]). Подобные сценарии стали возможны в связи с разрушением представлений о человеке как абсолютном в своем значении и ценности Субъекте. Именно по этой причине контраргументы о «греховности вмешательства в творчество Бога» или «противоречии идеям гуманизма» оказываются весьма слабыми перед методологической идеей о «смерти субъекта». Ведь последняя уже стала концептом, определяющим мышление не только интеллектуалов, но и образованных современников.
Перейдем к рассмотрению концепта «смерть субъекта» в философской литературе, в которой можно выделить три варианта осмысления проблемы.
Первый путь - это радикальный отказ от идеи субъекта. Например, бессубъектна синергийная антропология С.С. Хоружего: «…в рамках синергийной антропологии синергия, переосмысливаясь и обобщаясь как антропологическое размыкание, выступает ядром антропологии нового типа, неклассической, неэссенциалистской и бессубъектной» [16, с. 28]. Бессубъектно и общество потребления Ж. Бодрийяра, в котором «никого нет». Люди похожи друг на друга настолько, что нуждаются в «персонализации» потребительскими средствами. « «Личность» в качестве абсолютной ценности… какой ее выковала вся западная традиция в организаторском мифе о Субъекте… эта личность отсутствует, она мертва… И именно эта отсутствующая личность, эта утерянная инстанция стремится «персонализироваться»» [3, с. 118-119]. В.П. Зинченко на основе анализа работ классиков отечественной психологии приходит к выводу о непопулярности понятия «субъект» в психологии [6]. Хотя напрямую о «смерти субъекта» автор не говорит.
Глубокий анализ проблемы субъекта дал М. Фуко. По его мнению, человека как отдельного объекта наук… не было до конца XVIII века [14, с. 330]. «Человек… возникает во впадине, оставленной живыми существами, предметами обмена и словами, когда, покинув представление, которое… было их исконным местом, они отступают в глубину вещей, замыкаются на самих себя по законам жизни, производства, языка. Посреди них, замкнутый в образованном ими круге, и намечается - более того, требуется - человек… Однако это гордое слово имеет и другой смысл. В известной мере человек подчинен труду, жизни и языку…» [Там же, с. 334-335]. Из подобной диалектики субъекта и объекта автор делает вывод о возможности смерти человека как о философской проблеме. «Человек… это изобретение недавнее. И конец его, быть может, недалек. Если эти диспозиции (современной эпистемы) (прим. мое - В.Д.) исчезнут так же, как они некогда появились… тогда - можно поручиться - человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке» [Там же, с. 404].
Размышления М. Фуко о взаимообусловленности человека и различных практик (Жизнь, Труд, Язык, в терминологии автора) повлияли на второй вариант осмысления проблемы субъекта - диалектический отказ.
Данный вариант связан с расширенным пониманием субъекта, когда к человеку прибавляются иные субъекты, относимые к объектам в рамках традиционного понимания. Носителей субъектности становится больше. В противоположность категоричности первого варианта можно говорить о «мягком» отказе. В число концепций, признающих диалектически-мягкий отказ от субъектоцентризма классического типа, входят: ? глубокая семиотика (постчеловеческая персонология) Г.Л. Тульчин-ского, противопоставляющая гуманизму (как исторически ограниченной форме мышления) идею гуманитарности, базирующуюся на единстве и универсальности духа [12];
? гуманология М. Эпштейна, постулирующая расширение понятия «человеческого», которое переходит на всю совокупность сотворенного человеком, даже за рамками биологического организма и субъекта [18]; ? симметричная антропология Б. Латура, в которой люди уравниваются с вещами [8].
Идея «смерти субъекта» в этом варианте осмысления проблемы реализована через ту или иную степень расширения круга носителей субъектности. И в итоге человек как монопольный субъект классической философии исчезает.
Третий вариант предполагает обоснование «возвращения субъекта». В современной философии он реализуется двумя путями: во-первых, ограниченное (в сравнении с классической философией) понимание субъекта и, во-вторых, выдвижение аргументов против идеи «смерти субъекта».
Рассмотрим варианты ограниченного понимания субъекта в современной философии. А.Н. Фатенков называет две альтернативы, которые предлагает современная философия для «возвращения субъекта»: с одной стороны, «усечение» субъекта до его сущности, а, с другой стороны, «растворение» его в коммуникации и связанной с нею полисубъектности [13, с. 5]. Сам же он предлагает более продуманное (с учетом постмодернистской критики) решение: «…статус субъекта есть онтологический минимум для человеческого существа, притом что узурпация субъектной сущности человеком самоубийственна для него» [Там же, с. 6]. Но минималистическое понимание субъекта в данном понимании все равно сохраняется. Т. Хеллер и Д. Уэлберри тоже рассматривают ограниченного субъекта. И, как у А.Н. Фатенкова, есть повод для ограниченного оптимизма: вопреки постструктуралистскому тезису о власти структур над человеком жизненный мир человека уцелел между «льдинами структур» [19].
В.А. Лекторский с позиций деятельностного подхода выдвинул три контраргумента против идеи «смерти субъекта»: а) возрастающая роль личности в ситуациях риска; б) многослойность «Я», которая - через деятельность «рефлектирующего Я» - помогает восстанавливать утраченную социальную идентичность при дисфункции социального «Я»; в) невозможность цинично-ироничного поведения в критической ситуации [9, с. 235-237].
Косвенная критика утверждения о «смерти субъекта» реализуется и средствами искусства. Например, в киноискусстве с 1990-х годов почетное (в количественном плане) место занимают фильмы-катастрофы и кинокомиксы. Смотря на образцы мужества в фильмах-катастрофах или деяния бесстрашных супергероев в кинокомиксах, трудно поверить в абсолютную победу концепта «смерть субъекта». Даже если рассматривать жанр кинокомикса как тоску по безвозвратно утраченному состоянию или экранизацию классических сюжетов. Ведь искусство быстрее выделяет запросы времени и выражает их в художественных образах. Да и времени с момента формирования идеи «смерти субъекта» в конце 1960-х годов прошло достаточно, чтобы определиться с тем, что более важно: «смерть субъекта» или все-таки его возвращение.
И, наконец, наши размышления о возможном возвращении субъекта должны учитывать внутренние противоречия идеи «смерти субъекта». В этой связи обратим внимание на первое предложение в статье Р. Барта «Смерть автора»: «…если о чем-либо рассказывается ради самого рассказа, а не ради прямого воздействия на действительность, то есть,… вне какой-либо функции, кроме символической деятельности…, - то голос отрывается от своего источника, для автора наступает смерть, и здесь-то начинается письмо» (курсив мой - В.Д.) [1, с. 384]. Мы видим, что «смерть субъекта» в этом тезисе - особый случай, даже если он и широко распространенный. Да, и не будем забывать, что идею «смерти субъекта» предложили не скрипторы, а подлинные авторы, которые внесли серьезный вклад в философию.
Как видим, современные варианты «возвращения субъекта» тяготеют к двум полюсам: 1) тотальное отрицание аргументов постмодернистской критики (вариант «недиалектического возвращения субъекта»); 2) ограничение субъектности с учетом возражений постмодернистской философии (вариант «фрагментарного возвращения субъекта»). Оба варианта одинаково нехороши. В случае «недиалектического возвращения субъекта» мы забываем исторические уроки экологического кризиса и тоталитаризма и некритически реставрируем субъекта классической философии, а при варианте «неполного возвращения субъекта» есть опасность непродуктивного ограничения свободы деятельности субъекта, сковывания его активности концептуальными ограничениями. Формально можно говорить о противоречии между классическим пониманием и постмодернистской критикой субъекта. Но есть ли оно фактически?
Для ответа на этот вопрос необходимо выделить и осмыслить выводы из постмодернистской критики классического понимания субъекта. Во-первых, тезис постмодернистской философии о «смерти субъекта» можно рассматривать как метафорическое описание нового положения человека в мире, в котором значимы не только люди как классические субъекты, но и другие элементы реальности. Такая характеристика положения человека в мире резко контрастирует с монопольным положением декартовского субъекта и его исключительностью как единственного обладателя души. В сильном варианте тезиса о «смерти субъекта» человек уравнивается в онтологической ценности с объектами и сохраняет свою монополию как субъект. А в слабом варианте тезиса о «смерти субъекта» субъектностью наделяются и другие объекты (в крайнем варианте - все), а сам человек становится «первым среди равных».
Даже поверхностный анализ развития экологического знания и экологической практики показывает, что дискурс экологии пошел по пути утверждения «смерти субъекта». Четыре из пяти разделов современной экологии (классическая экология, глобальная экология, экология человека и социальная экология) имеют центрального субъекта, а сформировавшаяся в 1980-е годы геоэкология - нет. Вместо центрального субъекта в геоэкологии изучается триединство территориальных, биологических и антропологических факторов. В данном случае традиционный субъект классической философии не исчезает, а как бы уходит в тень, становится «одним из…», «первым среди равных». Необычная (или даже парадоксальная) для классического мышления идея «прав природы» тоже есть проявление идеи «смерти субъекта». В этой связи В.А. Волковинская замечает, что «смерть субъекта» - это особый методический прием для постижения сложных объектов, где обычная субъектоцентрическая парадигма может оказаться неэффективной [4].