Государство разработало целый ряд программ для развития сельского хозяйства, делая акцент на импортозамещении, что привело к росту производства мяса птицы и свинины в крупных агропредприятиях, причем восстановление животноводства не замедлило рост объемов зернового экспорта. Таким образом, сложилась новая экспортно-импортная структура российского сельского хозяйства -- рост зернового экспорта на фоне уменьшения импорта сельхозпродукции -- имеющая явные политические основания [29; 30]. Еще в 2010 году правительство утвердило Доктрину продовольственной безопасности, понимая таковую как продовольственную независимость (суверенитет или самообеспечение), т.е. главное внимание уделялось не качеству и доступности еды, а обеспечению условий для снижения зависимости страны от импорта основных продуктов питания.
Наиболее впечатляющие результаты были достигнуты в производстве пшеницы: посевная площадь выросла с 26,6 млн га в 2010 году до 27,9 млн -- в 2017-м, объем производства -- с 41,5 до 85,8 тысяч тонн (почти 70% производства зерновых). Похоже, что Россия сделала главную ставку на производство и экспорт пшеницы -- также Бразилия поступила с соей. Из всей выращенной пшеницы на экспорт в 2017--2018 годы пошло 36 тысяч тонн, что позволило России выйти на первое место среди мировых экспортеров пшеницы. Основные покупатели российской пшеницы -- страны Ближнего Востока (Турция, Азербайджан, Иран, Ливан) и Северной Африки (Египет, Судан, Марокко), но экспортеры пытаются выйти на новые рынки (Бангладеш и Нигерия). Хотя в долларовом выражении США по-прежнему являются мировыми лидерами в экспорте пшеницы (6,1 млрд, или 15,7% мирового экспорта пшеницы против 5,8 млрд у России), в России самый высокий в мире чистый экспорт -- 5,8 млрд долларов против 5,4 у США.
Ретроспективно можно сказать, что российское правительство предполагало возможную политическую конфронтацию с США и Европой и потому предпринимало шаги по снижению зависимости от мировых рынков продовольствия.
В 2014 году, когда конфликты обострились, российское руководство ввело продовольственное эмбарго в качестве ответных санкций, что ослабило конкуренцию на внутреннем рынке и способствовало росту внутреннего сельскохозяйственного производства. В наибольшей степени выиграл крупный агробизнес, т.е. продовольственное эмбарго и ряд предшествующих экономических мер привели к увеличению роли агрохолдингов и снижению роли домохозяйств в сельскохозяйственном производстве. В то же время фермерские хозяйства медленно, но верно развиваются по модели классических капиталистических предприятий, конкурируя с сельхозпредприятиями в производстве зерна за счет государственной поддержки.
В последние годы в России также предпринимаются попытки наладить производство сои, которая в силу глобальных рыночных тенденций стала интересовать крупнейших сельхозпроизводителей: в 2018 году было выращено 3,8 тысяч тонн сои, что на 8,2% выше, чем в предыдущем году; посевная площадь под сою выросла до 2,8 млн га (среднегодовой прирост в 7,5% и 27% в прошлом году). Тем не менее, именно Бразилия доминирует в мировых поставках сои, оспаривая лидерство США.
С 2003 по 2016 годы в Бразилии осуществлялся переход от неолиберальной модели к новой политической конфигурации, в рамках которой государство взяло на себя ведущую роль в поддержании экономического роста. Это «неодеве- лопменталистское государство» пыталось примирить традиционную макроэкономическую политику, сохранив монетарные инструменты неолиберальных правительств и их главных игроков, и девелопменталистскую стратегию стимулирования частных инвестиций и потребления [8]. Управляло государством «правительство коалиций» -- сформированное из участников с разными интересами и потому постоянно ищущее компромисс для обеспечения необходимой рынкам институциональной стабильности [23], что является одной из причин, почему бразильское государство исторически поражено коррупцией.
Применительно к сельскому развитию это правительство принимало противоречивые решения, например, пыталось сочетать инвестиции в производство и экспорт сельскохозяйственного сырья с борьбой с бедностью и социальной неустойчивостью, которые собственно и порождались концентрацией капитала благодаря инвестициям. Ряд исследователей полагает, что такая модель девелоп- ментализма породила «компенсационное государство», где доходы от экспорта природных ресурсов и зерновых используются для социальных программ по преодолению тех проблем, которые эти доходы и порождают [12]. Аналогичная ситуация сложилась в экологической сфере: с одной стороны, государство ведет успешную борьбу с обезлесиванием Амазонии; с другой стороны, политика государства стимулировала бум производства зерновых, что усилило давление на природные ресурсы в других регионах страны [22]. Кроме того, бум производства зерновых ведет к укрупнению хозяйственных форм: с 2006 по 2017 годы площадь сельхозземель в Бразилии выросла с 333,7 до 350,3 млн гектар, а число хозяйств сократилось с 5,17 до 5,07 млн, причем 50,8 тысяч хозяйств с 1000 и более гектаров (1% хозяйств) увеличили землевладения с 45% до 47,5% всех сельхозугодий [31].
Бразилия также является объектом глобального хищнического захвата земель и природных ресурсов [25]. Например, в регионах Амазонии и Серрадо посевы сои вторглись в лесные массивы и пастбища для скотоводства, обычно занимаемые крестьянскими сообществами. Причем большая часть сои производится на крупнейших предприятиях, часть которых контролируется иностранными инвесторами [13; 15]. Свободных земель для захвата практически не осталось -- исключение составляет лишь пампа на границе с Уругваем, традиционно используемая под животноводство, поэтому соя постепенно вытесняет другие культуры (например, кукурузу).
Иными словами, нарратив об успешности бразильского агробизнеса, по сути, скрывает тот факт, что на фоне взрывного роста производства сои другие культуры не увеличили ни валовые сборы, ни производительность (особенно бобовые и рис -- самые типичные продукты в ежедневном рационе бразильцев).
За последние два десятилетия соя стала важнейшей экспортной культурой Бразилии, на которую приходится около 20% экспорта в ценовом выражении или половина сельскохозяйственного экспорта. Несмотря на периоды спада или стагнации, которые отражают неурожаи, общая траектория впечатляет, особенно если сравнить экспорт сои с экспортом других зерновых и прочих сельскохозяйственных культур. Главная причина такого пути развития -- спрос со стороны Китая: в 2015 году на долю Китая пришлось 57% всего бразильского экспорта в стоимостном выражении (против 11% в 1997 году). Соответственно, китайско-бразильский соево-мясной комплекс -- одно из ярчайших проявлений нового глобального продовольственного режима [19], но оно в то же время ставит под сомнение идею «неолиберального продовольственного режима. Вопрос в том, как квалифицировать способ накопления в сельском хозяйстве -- по неолиберальным или неоде- велопменталистским действиям государства? Как «подобрать тот точный и чувствительный аналитический инструмент, который позволит ухватить разнородные воплощения различных „либеральных политик“?» [26. P. 138; 11].
Например, неодевелопменталистское государство пыталось преодолеть дуализм крупного агробизнеса и фермерских хозяйств: правительство подчеркивало важность семейных фермерских хозяйств для сельского развития и одновременно поддерживало экспортно-ориентированную модель сельского хозяйства. Однако в последние годы наличие разных политических взглядов на государственное регулирование сельского развития привело к обострению конфликтов и созданию гибридных конфигураций. Вначале экспансия крупных предприятий и корпораций на земли фермеров и крестьянских сообществ породило конфликт, который государство не смогло потушить. Затем конфликты усилились внутри коалиций: с одной стороны, ряд крупных сельхозпредприятий поняли, что, несмотря на свою капитализацию, не смогут конкурировать с транснациональными корпорациями и финансовыми фондами; с другой стороны, социальная дифференциация затронула и фермеров -- на юге многие фермеры оказались включены в глобальные рынки, вложили ресурсы в производство сои и кукурузы, высокие цены на которые компенсировали маленькие масштабы производства, или в свиноводство и птицеводство, превратив фермерские хозяйства в основных поставщиков мяса на внутренние и международные рынки, однако большинство фермеров были исключены из процесса модернизации и не получили государственную поддержку. Кроме того, если в середине 2000-х годов, когда мировой кризис затронул многие секторы экономики, сельское хозяйство казалось спокойной гаванью для финансовых вложений, то с 2012 года рост цен на сельскохозяйственную продукцию прекратился, а издержки производства стали быстро расти. Снижение спроса со стороны Китая, недавние мировые торговые войны и нарастание протекционизма поставили под вопрос стратегию экономического развития Бразилии, положив конец периоду относительно спокойного сосуществования противоречивых стратегий и коалиций.
Таким образом, концепция продовольственных режимов была задумана как исторический метод «включенного сравнения», и она действительно предлагает хороший аналитический инструмент для понимания глобальных тенденций. Однако аграрное развитие Бразилии и России ставит под вопрос ряд положений данного подхода и требует как его дополнения/уточнения, так и применения иных инструментов сопоставления стратегий вхождения обеих стран на мировые рынки [4].
Тем не менее, это не означает, что модель «продовольственного режима» не подходит для реконструкции общей логики экономического развития двух стран. Так, в период первого продовольственного режима (империалистско-колониального, 1870--1920) бразильская экономика более-менее легко вписалась в британо- центричную мир-систему, а Российская империя занимала специфическую позицию. С одной стороны, рост российского экспорта пшеницы совпал с установлением мирового продовольственного режима в 1870-е гг., когда развитие американского зерно-мясного комплекса заставило европейских фермеров уйти с этих рынков, и Россия начала экспорт пшеницы. С другой стороны, Россия оставалась на периферии продовольственного режима, так как ее сельское хозяйство по-прежнему основывалось на традиционном крестьянском труде без признаков его трансформации в капиталистические формы (фермерские хозяйства). Иными словами,
Россия не следовала мировым трендам, которые устанавливал нарождающийся мировой продовольственный режим, не стала его частью, не трансформировало под него свое сельское хозяйство, но воспользовалось предоставляемыми им возможностями.
Во время второго международного продовольственного режима (меркантилистско-индустриального, 1940--1970) Бразилия находилась рядом (и в подчинении) с новым центром глобальной силы, США, приспосабливая свое сельское хозяйство к американскому проекту модернизации. Советский Союз занимал совершенно иную позицию, и если даже советская геополитическая мощь косвенно повлияла на возникновение второго продовольственного режима, то советское сельское хозяйство развивалось довольно обособленно. Тем не менее, можно обнаружить сходства в историческом развитии двух стран: так, Россия и Бразилия пережили периоды принудительной сельскохозяйственной модернизации «сверху» -- в России это была политика сплошной коллективизации 1930-х годов, которая сочетала коммунистическую идеологию и переход к крупным механизированным сельхозпредприятиям, а в Бразилии -- модернизация во время военной диктатуры 1960--1970-х годов, которая приняла форму принудительного авторитарного капиталистического развития «сверху».
Как в капиталистической Бразилии, так и в советской России кризис 1980-х годов подорвал способность государства поддерживать выбранную модель аграрного развития и изменил режимы накопления и формы регуляции в сельском хозяйстве. В 1990-е годы новое демократическое правительство Бразилии разработало либеральный курс, открыв рынки для иностранного капитала и поддержав создание экспортно-ориентированного сельского хозяйства. Постсоветская Россия провела реорганизацию колхозов и совхозов и перешла к рыночной экономике, присоединившись к глобальному неолиберальному порядку, но еще не начала политику поддержки экспортно-ориентированного сельского хозяйства, и иностранные инвесторы еще не были в нем заинтересованы. Таким образом, в 1990-е годы Россия не влияла на мировое сельское хозяйство, и оно не определяло внутри- российские аграрные трансформации.
В новом столетии Бразилия сохранила курс на экспортно-ориентированное сельское развитие, но создает более координированную экономику, в которой государству отводится центральная роль в регулировании агробизнеса, а либеральный нарратив отчасти заменен неодевелопменталистским. За последние три десятилетия все правительства Бразилии -- от самых либеральных до наиболее девелопменталистских -- делали шаги в сторону «регрессивной специализации» экономики, т.е. поддерживали ее все возрастающую экономическую зависимость от производства и экспорта сельхозпродукции. Однако, подтверждая противоречивость бразильского неодевелопменталистского государства, те же правительства допустили консолидацию фермерских хозяйств, способствовали стабилизации внутреннего рынка и разработали множество программ продовольственной безопасности.
Россия в этот период взяла курс на специфическую модель сельскохозяйственной модернизации, сочетающую экспорто-ориентированный зерновой сектор с протекционизмом и стремлением к продовольственной независимости. Российское неодевелопменталистское государство создало благоприятные условия для экспансии частных корпораций, которые вывели страну в число крупных игроков на мировых рынках продовольствия. В отличие от Бразилии, где с 1990-х годов финансовый транснациональный капитал играл важную роль в сельском хозяйстве, локомотивом постсоветского аграрного развития в России оставались местный капитал и олигархия, поддерживаемые национальными проектами государства.
Обе страны стали главными конкурентами США на мировых продовольственных рынках: Бразилия с соей, а Россия с пшеницей. Однако если бразильская соя конкурирует с американской на одних и тех же рынках, главным образом удовлетворяя потребности Китая, то Россия и США все еще работают на разных рынках пшеницы: Россия экспортирует пшеницу, главным образом, на Ближний Восток и в Северную Африку, а США -- на Дальний Восток и в Юго-Восточную Азию, страны Северной и Центральной Америки, а из стран Северной Африки американскую пшеницу вытеснила российская пшеница, выиграв ценовую конкуренцию. Эти изменения свидетельствуют о возникновении сложной агропро- довольственной мировой системы и ставят под сомнение центральную роль США в мировом сельском хозяйстве.