Мировой кризис обострил экономическое и социальное неравенство, усилил проблему голода, которая уже с конца XIX века провоцировала политическую нестабильность, и создал предпосылки для формирования новой политической коалиции, которая получила власть в бразильском правительстве на пятнадцать лет (1930--1945) и совершила первую попытку «импортозамещающей индустриализации» (создания местных производственных мощностей).
Данная стратегия была частично нивелирована мировым экономическим спадом, который вынудил правительство усилить внутренний рынок за счет, главным образом, расширения промышленного производства и городского потребления. Основным экспортным товаром оставался кофе, соя была маргинальной экспериментальной культурой, а пшеница стала одной из важнейших социально-экономических проблем.
Конкуренция с аргентинской пшеницей исторически была фактором нестабильности бразильской экономики: Аргентина располагает лучшим климатом для выращивания пшеницы, а в Бразилии, даже в самых южных регионах, культивирование пшеницы сталкивается с проблемами изменчивости температур и дождей в зимний период, что отбивало у фермеров желание заниматься этой культурой. Всю первую половину ХХ века эти проблемы обостряли продовольственный кризис. В 1930 году для его преодоления были разработаны меры стимулирования создания кооперативов производителей пшеницы. С 1960 года по сей день такие кооперативы являются главными распространителями производства сои, которая внедрялась в целях диверсификации посевов: с одной стороны, соя стала элементом севооборота, «предлагаемого» государством производителям пшеницы, что гарантировало им небольшую прибыль, и стала альтернативой для производителей кофе, которые не оправились после мирового кризиса; с другой стороны, по мере роста мировой экономики в послевоенный период, экспорт сои мог стать источником финансирования для следующей волны индустриализации.
После ряда попыток девелопменталистских правительств конца 1950-х -- начала 1960-х годов провести структурные реформы бразильской экономики (в том числе аграрные реформы и меры защиты внутреннего рынка), в 1964 году военный переворот изменил экономическую стратегию. В целях «недопущения коммунизма» военная диктатура (1964--1984) инициировала крайне однобокую и авторитарную стратегию экономического роста, сконцентрировав ресурсы в руках местной олигархии и кредитуя ее из государственных займов у североамериканских банков. В сельском хозяйстве это означало привилегированное положение крупнейших предприятий южных регионов, где соя начала смещать кофе с сельскохозяйственного трона. Ее восхождение поддержала программа государственного финансирования в рамках национальной системы сельскохозяйственного кредита, созданной в 1965 году. Кроме того, военное правительство разработало программы ценовых субсидий (1966) и страхования рисков (1973), учредило государственную корпорацию сельскохозяйственных исследований (Embrapa, 1973) для внедрения новых технологий и государственную корпорацию сельских консультационных услуг (Embrater, 1974) для их распространения.
В 1970-е годы после мировых нефтяных шоков и долговых кризисов данные программы, как и вся экономическая стратегия, начали буксовать, но сельское хозяйство продолжало получать государственную поддержку, поскольку правительство искусственно поддерживало цены на продовольствие и кредитную поддержку. Следствием стали серьезные государственные долги -- к середине 1980-х годов государство утратило способность регулировать экономику, поддерживать экономический рост и сдерживать социальные конфликты, что обусловило популярность неолиберального дискурса, винившего в кризисе государство. Усиление этого дискурса привело к резким изменениям в государственной политике -- к передаче рычагов управления и ответственности частному сектору: в сельском хозяйстве банки, корпорации и супермаркеты начали прибирать к рукам кредитование, исследования, технические услуги, продовольственные поставки и регулирование цен, открыв новый этап в истории сельского хозяйства Бразилии, который коренным образом повлиял на судьбу сои.
Аграрные реформы в постсоветской России и неолиберальной Бразилии (1980--2000)
После распада Советского Союза сельское хозяйство прошло через радикальные рыночные реформы 1992--1995 годов, которые включали в себя приватизацию земли и имущества колхозов и совхозов. Большинство коллективных и государственных сельхозпредприятий превратились в частные предприятия разных организационных форм -- производственные кооперативы, акционерные общества и ООО [5; 27], хотя в начале реформ переход колхозов и совхозов в новые организационные формы нередко был лишь сменой вывески при сохранении ключевых игроков и способа хозяйствования.
Шоковые рыночные реформы привели к резкому падению производства сельскохозяйственной продукции, причем главными жертвами перемен оказались крупные сельхозпредприятия, поэтому неудивительно, что реформы негативно отразились на производстве зерна. Последствия реформ были столь тяжелыми, что до сих пор сельскохозяйственный сектор по ряду показателей не может выйти на советский уровень. Кроме того, реформы разрушили систему социального обеспечения села [14]. Неожиданно люди оказались в совершенно новой реальности, где им приходилось самим обеспечивать себя, в том числе продовольствием. Поэтому в отличие от падения сельскохозяйственного производства на крупных предприятиях домохозяйства нарастили производство продуктов питания за счет интенсификации труда [21], что стало вынужденной мерой в условиях социально-экономического кризиса: ЛПХ в этот период обеспечивали более половины сельскохозяйственного ВВП страны.
В 1990-е годы деколлективизация привела к появлению третьего вида сельхозпроизводителей -- крестьянско-фермерских хозяйств (КФХ), которые дополнили советскую бимодальную аграрную структуру (коллективные предприятия и ЛПХ). Одной из целей либеральных аграрных реформ и было создание большой группы фермерских хозяйств. Хотя в первое десятилетие их результаты были очень скромными -- фермеры были практически незаметны в нарождающейся структуре постсоветского сельского хозяйства, в последние годы данная группа усилила свои позиции и обеспечивает до 15% сельскохозяйственного ВВП [28; 30]. Кроме того, в отличие от ЛПХ, фермеры занимают те же ниши, что и корпоративные сельхозпроизводители, в частности, производят пшеницу.
Как и в России, в Бразилии вторая половина 1980-х годов характеризовалась резкой сменой государственного курса. Демократизация позволила социальным движениям и политическим партиям разработать политические практики нового поколения, однако финансовый кризис на фоне отсутствия необходимых институциональных структур потребовал новых моделей управления. Преодоление кризиса требовало двух отсутствовавших вещей -- денег и институтов, чтобы запустить новый цикл экономического роста. Сменившее диктатуру правительство безуспешно пыталось решить эту задачу, нередко лишь ухудшая положение: например, инфляция подскочила с 224% в 1985 году до 1232% -- в 1989-м и 4116% -- в 1990-м на фоне сокращения занятости и прямых иностранных инвестиций.
Принятая в 1988 году конституция утверждала политическую децентрализацию, расширение полномочий и автономии провинций и муниципалитетов, признание прав и расширение социальных гарантий работников, ужесточение барьеров для проникновения иностранного капитала и расширение возможностей для государственных корпораций [23]. Однако обострение кризиса и реакция консервативных элит препятствовали претворению в жизнь положений конституции и способствовали повороту страны в сторону неолиберального политического курса: в 1989 году его представитель выиграл президентские выборы и при поддержке Мирового Банка и МВФ начал реформы в духе Вашингтонского консенсуса (приватизация и упразднение государственных служб, создание институциональных условий для привлечения международного капитала и восстановления платежного баланса, дерегуляция и рост процентных ставок) [17].
Однако экономической и политической стабильности не удавалось добиться вплоть до середины 1990-х годов, когда программа «Real Plan» гарантировала победу на президентских выборах Ф.Э. Кардозо, который определил свою «историческую миссию» так: «искоренить ту часть нашего прошлого, которое все еще мешает настоящему и замедляет прогресс», а именно -- «наследие эпохи Варгаса с его автократической моделью развития и интервенционистским государством».
Ставя во главу угла валютную стабилизацию и рыночную либерализацию, «Real Plan» поддерживал национальную валюту (реал) для обуздания инфляции, уменьшал таможенные пошлины и барьеры для прямых иностранных инвестиций, начинал программу приватизации для уменьшения государственного долга. Положительным результатом стало снижение инфляции -- с 631% в начале 1995 года до 9,56% к концу 1996-го, хотя цены оставались нестабильными и добиться снижения инфляции удалось лишь за счет повышения базовой процентной ставки, что привело к экономической стагнации и безработице [18; 24].
Торговая либерализация пошатнула позиции промышленности и сельского хозяйства, которым приходилось конкурировать с дешевыми импортными товарами -- результатом стал отрицательный торговый баланс. Сельскохозяйственный сектор сталкивался и с проблемами экспорта из-за искусственного поддержания курса национальной валюты и усиления конкуренции с импортной продукцией на внутреннем рынке (молоко, пшеница, мясо, вино и т.п.). Под давлением аграрных элит правительство было вынуждено ввести секторальную компенсацию экономических потерь экспортеров. Одной из наиболее противоречивых мер по сей день является налоговая льгота для экспортных товаров (полезные ископаемые, нефть и соя).
Несмотря на то, что производство сои выросло за период перехода от военного к неолиберальному правительству, никто не мог предвидеть нынешнего соевого бума. Если посмотреть, что происходило с другими культурами в этот период (хлопок, кукуруза, бобовые и рис), то большинство из них потеряли либо посевные площади, либо объем производства, либо и то и другое. Единственным исключением стал сахарный тростник, посевные площади и производство которого оставались относительно стабильными [18]. Азиатский экономический кризис 1997 года и годом позже дефолт в России спровоцировали резкое падение цен на основные экспортные товары Бразилии и прямых иностранных инвестиций в страну. Если добавить к этому искусственное поддержание национальной валюты, то все это в сумме привело к нестабильной экономической ситуации, и в 1999 году валютный кризис вынудил правительство резко девальвировать бразильский реал и начать поддержку экспортно-ориентированной экономики, где агробизнес играл важную роль. Экспорт сырья начал расти, и торговый баланс сменил дефицит в 11,6 миллиардов долларов США в 1995 году на профицит в 7,2 миллиарда в 2002-м. Этот коммерческий успех позволил агробизнесу выстроить имидж наиболее динамично развивающегося сектора бразильской экономики и обеспечить сохранение власти в руках действующей политической коалиции, несмотря на нарастающую критику в адрес неолиберального экономического курса [17].
С другой стороны, государство столкнулось с насильственной концентрацией земли и нарастанием социальных проблем в сельских регионах (безработица и миграция), а также с политическим усилением социальных движений и профсоюзов. Реагируя на эти вызовы, в 1995 году правительство приняло первую общенациональную программу кредитования фермерских хозяйств, поскольку данный сектор по сей день играет важную роль в поддержании приемлемых цен на продовольствие на внутреннем рынке, создает рабочие места на селе и снижает остроту социальных конфликтов. Таким образом, одновременно с тем, как экспортно-ориентированный агробизнес устанавливал свою политико-экономическую гегемонию, КФХ образовали новую влиятельную коалицию, которая противостояла политическому нарративу торговых союзов крупных агропредприятий, что якобы предназначение сельского хозяйства -- экспорт сырья. Дуализм бразильской аграрной политики был институционализирован в 1999 году, когда правительство создало министерство аграрного развития, которое действовало параллельно министерству сельского хозяйства, животноводства и снабжения, поддерживавшему экспортно-ориентированный сектор сельского хозяйства, но в интересах фермерских хозяйств.
Аграрные трансформации в России и Бразилии с 2000-х годов
В 1990-е гг. наиболее привлекательные сельскохозяйственные угодья юга России стали объектом захвата бывшей колхозно-совхозной элиты, а в 2000-е годы глобальная гонка за дешевой сельскохозяйственной землей достигла и других регионов страны -- инвестировать в сельское хозяйство начал несельскохозяйственный (нефтегазовый сектор, металлургия и т.п.) и иностранный капитал. Для стимулирования этих инвестиций были завершены либеральные реформы 1990-х: принят новый земельный кодекс (2001) и закон об обороте земель сельхозназначения (2003). В результате если в 1990 году в России было порядка 25 тысяч коллективных предприятий, то в 2015 году -- около 285 тысяч частных сельхозпредприятий, из них 40 -- агрохолдинги с более чем 100 тысяч гектар земли в каждом.
В тот же период стало складываться экспортно-ориентированное сельское хозяйство, в котором зерновые культуры заняли главенствующие позиции, а пшеница вновь стала «королевой». Если Советский Союз завозил зерно для нужд животноводства и практически не экспортировал зерновые, а в 1990-е годы постсоветская Россия начала импортировать и продукцию животноводства, то в 2000-е годы производство зерна выросло, и страна перешла к комбинированию зернового экспорта и мясомолочного импорта.