Материал: Коллектив авторов - История всемирной литературы - том 8 1994

Самое главное в книгах Пьера Лоти, привлекавшее к ним многочисленных читателей,

— общая атмосфера разочарованности и грусти, вечный сплин и эстетизация изображаемого. Лоти склонен идеализировать увиденное. Восток для него — своего рода рай земной, далекий от современной буржуазной цивилизации, жители захваченных стран предстают в его изображении как олицетворение чистоты, наивности и неискушенности, а отношения между аборигенами и европейцами носят идиллический характер. Создаваемые в эпоху колониальных войн и захватов, которые вела в конце века Третья республика, произведения Лоти — объективно — выступают как поэтизация колониализма. В этом писатель резко отличается от ряда своих современников: Мопассана, непримиримого критика колониализма, Доде и тем более Анатоля Франса, одного из самых бескомпромиссных обличителей колониального варварства. Но Пьер Лоти тем не менее никогда не был «певцом колониализма», в отличие от Луи Бертрана, Клода Фаррера или братьев Таро, произведения которых откровенно проповедовали империалистическую идеологию колониалистов.

Если Лоти увлекал читателя из Франции в далекие заморские страны, то Анри де Ренье (1864—1936) или Пьер Луис (1870—1925), в чьих романах ярко запечатлелись многие характерные черты декадентской прозы, эстетизировали отдаленное не в пространстве, а во времени и уходили из современности либо в галантный XVIII в. (романы А. де Ренье), либо в позднюю античность (стилизации П. Луиса). Полное безразличие и даже враждебность к современности усиливаются у обоих этих писателей и глубоким презрением к человеку, который предстает в их романах как существо аморальное, целиком находящееся во власти самых низменных инстинктов. Примечательно, что оба писателя как бы негативно связаны с Анатолем Франсом. Ренье с его пристрастием к XVIII в. создает произведения элегантные, композиционно стройные, привлекающие отточенностью фразы и блеском ума, который скорее оборачивается лишь остроумием, — произведения, напоминающие франсовскую прозу. Напоминающие, однако, лишь при одном условии — при изъятии из них острого, непримиримого ко всем порокам буржуазного мира франсовского ума. П. Луис порой прямо полемизирует с Франсом (роман «Афродита, античные нравы» является открытой полемикой с франсовской «Таис»), а иногда и пародирует его (в романе «Приключения короля Павсолия» есть явные намеки на первые части «Современной истории»).

Острое чувство безысходности, бесперспективности, связанное с неприятием действительности, характерное для многих французских писателей рубежа веков и особенно обострившееся

227

накануне войны, породило такого необычного писателя, как Ален-Фурнье (наст. имя Анри Фурнье, 1886—1914). Автор стихов, рассказов, эссе, он вошел в историю литературы как создатель романа «Большой Мольн» (1913), получившего мировое признание после гибели писателя.

Из «гнетущей затхлой атмосферы», в которой, по словам Р. Роллана, «впадает в спячку дряхлая Европа», Ален-Фурнье уводит своего героя в мир романтической мечты, населенный сильными, страстными и цельными натурами. Затерянное Поместье — символ жизни прекрасной и чистой, к которой так стремится Большой Мольн и в возможность которой хотел бы верить и сам писатель. Но Ален-Фурнье не может не видеть хрупкости мира, созданного его фантазией, не может не понимать, что одинокий романтический герой не в силах одержать победы над жизнью.

Именно поэтому роман пронизан трагическими интонациями, финал его грустен, а герой приходит к полному краху. Писательская прозорливость отличает Алена-Фурнье от многих его подражателей и продолжателей во французской литературе послевоенных лет.

Но рядом с произведениями, уводящими читателя в далекие страны или в мир романтической мечты, в литературе этих лет уживаются произведения, глубоко

укорененные в действительности, авторы которых видят свою главную задачу в том, чтобы рассказать об этой действительности без прикрас. Таков Жюль Ренар (1864—1910), поэт, прозаик и драматург, вошедший в литературу XX в. прежде всего как автор «Дневника» (опубл. 1927). Начатый в 1887 г. и обрывающийся 6 апреля 1910 г. за семнадцать дней до смерти писателя, «Дневник» является бесценным свидетельством о жизни и творчестве Ренара, о его эпохе и современной ему литературе.

«Дневник» знакомит нас с политическими взглядами писателя: активный дрейфусар, в самом начале нового столетия Ренар становится социалистом, сотрудничает в газете «Юманите», связан дружбой с ее основателем Жаном Жоресом. Жюль Ренар был близок таким писателям, как Джек Лондон или Эптон Синклер, которого В. И. Ленин назвал «социалистом чувства».

На страницах «Дневника» запечатлено эстетическое кредо писателя. Кратковременное увлечение символизмом сменилось восхищением Золя. Но натурализма Ренар не принял, так как никогда не смог смириться с объективизмом, «научным» бесстрастием натуралистической школы. Своими учителями он считал великих писателей XVII в., и в первую очередь Лабрюйера. Резко осуждая эпигонов классицизма, Ренар ценил горький скепсис Лабрюйера, его умение найти единственно верное слово, выражение. В «Дневнике», как и в лучших своих произведениях, Ренар осуществлял девиз: «Иметь стиль точный, ясный, ощутимый, способный расшевелить мертвеца».

Иллюстрация:

П. Лоти

Портрет работы А. Руссо. 1906 г.

Жюль Ренар не только был реалистом, но и считал себя реалистом, толкуя это понятие весьма широко (как впоследствии и Л. Арагон, он причислял к реалистам Гюго). Ренар утверждал, что у него нет иной потребности, как говорить правду. «Реализм! Реализм! Дайте мне прекрасную действительность, и я буду работать, следуя ей» (30 мая 1908 г.).

Первое крупное произведение Ренара — повесть «Паразит» (1893). Рассказ ведется от имени начинающего писателя Анри — блюдолиза в семье состоятельного буржуа г-на Верне. Новоявленный Тартюф, Анри обманывает самого Верне, волочится за его женой, соблазняет племянницу своих доверчивых хозяев. Анри фальшив до кончиков ногтей: напичканный цитатами из классиков, он вводит в заблуждение кажущимся блеском ума своих недалеких покровителей. Это — паразит в семье, обществе, литературе. Ренар высмеивает и тунеядцев-буржуа, показывая, как пуст, мелок и ничтожен их мир.

228

Критика приняла повесть в штыки. И только один собрат по перу нашел эту книгу «восхитительной». Правда, то был Анатоль Франс.

Наиболее зрелое произведение Ренара — повесть «Рыжик» (1894; в 1899 г. по мотивам повести была написана одноименная пьеса, на протяжении всего XX в. сохранявшаяся в репертуаре «Комеди франсез»). Тема загубленного детства — одна из ведущих в творчестве Ренара. В критике не раз писалось об автобиографичности «Рыжика». В ту пору появлялось немало книг о несчастном детстве. Достаточно вспомнить шумный успех романа Гектора Мало «Без семьи» (1878), искреннего по интонации, но сентиментального. Повесть Ренара не имеет ничего общего с этими «жалостливыми» произведениями. Он продолжал традицию писателя-коммунара Жюля Валлеса, перу которого принадлежит роман «Ребенок», первая часть трилогии «Жак Вентра». Над Ренаром словно склонилась тень Диккенса, вечного заступника за несчастного ребенка. От «Рыжика» идет линия к теме загубленного детства у Бернаноса и Мориака.

В «Рыжике» продолжается критика буржуазных нравов, наметившаяся в ранней повести Ренара «Мокрицы» (1887). Писатель становится беспощаден, временами жесток («Жестоким Жюлем» назвал Ренара его друг Эдмон Ростан). Свирепость госпожи Лепик

столь же безгранична, как равнодушие ее мужа. Злобны и завистливы брат и сестра Рыжика — Феликс и Эрнестина. Но, пожалуй, самое страшное в том, что жестоким поневоле становится и сам Рыжик. Нравы, царящие в семье, приводят к озверению доброго от природы мальчика. И единственное, что может спасти его, — это бунт против семейных устоев. В финале книги в первый раз в жизни Рыжик говорит матери «нет». В этом «нет», в этой первой попытке противостояния — залог нравственного обновления ребенка.

Ренар мечтал «написать жизнь Рыжика — всю, без прикрас — одну голую правду» (18 февраля 1901 г.). Он так и сделал. Книга выдержана в весьма своеобразном реалистическом ключе. Пожалуй, наиболее примечательная особенность художественной манеры Ренара в «Рыжике» — сочетание различных литературных жанров: повествовательного, эпистолярного (переписка Рыжика с отцом), драматического. «Что это — фарс или драма? Как знать!» — этими словами заканчивается один из эпизодов повести.

Прожив большую часть жизни в деревне, Ренар видел свой гражданский долг в том, чтобы служить народу. В качестве мэра селений Шомо и Шатри (поблизости от Кламси) он помогал крестьянам избавиться от неграмотности и нищеты. Свой писательский долг он видел в том, чтобы поведать правду о страшной деревенской нищете. Далекий от идеализации крестьянства в своих рассказах о деревне — сборники «Буколики» (1896), «Наши суровые братья» (1907; книга составлена из рассказов, печатавшихся на страницах «Юманите») и др. — Ренар прежде всего стремился раскрыть благородство души человека-труженика, за суровой и сдержанной внешностью которого скрыта подлинная человечность.

Как и Ренар, Шарль-Луи Филипп (1874—1909) начинал с поэзии: в 90-е годы он публиковался в символистской периодике, но увлечение символизмом было недолгим. Филипп стремился к искусству социальному и начал активное сотрудничество в журналах «Анкло» и «Ревю сосиалист», боровшихся за демократическое искусство. Но в отличие от Ренара Филипп не был связан с социалистическим движением, и его политические взгляды были достаточно неопределенными. Его позицию весьма точно охарактеризовал Луначарский, назвав Филиппа «преданным другом трудящегося люда».

Любовь к обездоленным сочетается у Филиппа с преклонением перед сильной личностью, навеянным воздействием на писателя идей Ницше, которые пользовались в этот период во Франции широкой популярностью, и это сочетание определяет основную тематику и проблематику его творчества.

Первое крупное произведение Филиппа — роман «Бюбю с Монпарнаса» (1901), в котором рассказ о судьбе молодой работницы, опускающейся на дно жизни, превращается

ванализ социальных обстоятельств, определивших эту судьбу.

Вромане «Дядюшка Пердри» (1902) автор подчеркивает не жертвенность и покорность, а величие человека труда, который во всех, даже самых тяжелых обстоятельствах остается человеком. В этом романе впервые у Филиппа возникает тема рабочего движения.

Поначалу персонажам Филиппа в большинстве своем присущи смирение, покорность судьбе, и лишь в конце жизни писатель стал искать другого героя — активного, стремящегося противостоять сложившимся обстоятельствам. В неоконченной повести «Шарль Бланшар» (опубл. посмертно, 1913), героем которой становится отец писателя, основные темы творчества Филиппа — нищета и труд — получают новое освещение. Не ограничиваясь констатацией воздействия нищеты на индивидуальную психологию, Филипп в этой повести показывает, как труд становится решающим в процессе становления и формирования человеческой личности.

229

А. ЖИД

Среди французских прозаиков конца века, искавших новые способы и принципы изображения мира на путях нереалистического искусства, особое место принадлежит Андре Жиду (1869—1951). Писатель чрезвычайно противоречивый, человек сложной судьбы, Андре Жид оказал большое воздействие на литературу своего времени, а его творчество в некоторой степени явилось воплощением тех перемен, которые происходили во французской литературе на рубеже веков, когда в недрах декаданса зарождались некоторые черты будущей модернистской прозы.

Начав как символист, близкий к поэтам, группировавшимся вокруг Малларме, А. Жид в своем раннем творчестве был всецело поглощен проблемами внутренней жизни личности. Его первая книга «Тетради Андре Вальтера» (1891) — исповедь мятущейся юной души, мучительно переживающей период становления. В книге очень много личного, это своего рода лирическое переложение дневников самого писателя, которые он начал вести с пятнадцатилетнего возраста.

Позже «Тетради Андре Вальтера» были продолжены и дополнены «Стихотворениями Андре Вальтера», в них близость автора символизму особенно ощутима.

В1893 г. Жид совершил свою первую поездку в Тунис, которая привела к решительному перелому в его жизни и творчестве. Природа Северной Африки, огромные пустынные пляжи, ослепительное небо и море, экзотические плоды — все это произвело огромное впечатление на Жида. На смену разочарованности и тоске, отличавшим умонастроения раннего Жида и носящим безусловно книжный характер, приходит упоение всеми радостями земными и способность отдаться без оглядки мгновению, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Это новое отношение к миру воплотилось в небольшой книге «Яства земные» (1897), по-настоящему оцененной уже в XX в. В романе Р. Мартен дю Гара «Семья Тибо» рассказано о том, с каким восторгом восприняла книгу предвоенная французская молодежь: «Яства земные» — гимн освобождению человека от пут буржуазной морали, утверждение правомерности любого поступка, любой наклонности, если они приносят человеку наслаждение. Но отрицание буржуазной морали

иусловностей, регулирующих поведение человека в чуждом Жиду буржуазном обществе, с неизбежностью приводит его к отрицанию морали как таковой, к отрицанию любого принуждения — семейного, религиозного, нравственного.

Вэто время Жид воспринимает Африку как счастливую, радостную, солнечную страну, землю обетованную, где в отношениях между людьми царит та же гармония, что и в природе. Никаких намеков на то, что именно в это время Африка превращается в арену жестоких колониальных войн, здесь еще нет. Это придет позже, в книгах 20-х годов. «Яства земные» совершенно освобождены от подобных проблем. Здесь по-прежнему в центре внимания писателя только личность, и представления о ней у Жида резко контрастируют с теми, которые были распространены в литературе 90-х годов. Именно в «Яствах земных» наметилось резкое расхождение с М. Барресом, опубликовавшим в том же году свой роман «Лишенные почвы». В отличие от Барреса спасение человека Жид видит не в приверженности традиции, родной земле, религии, а в полном освобождении человека от всего, что его связывает. Все эти «путы» нужны, по его мнению, лишь слабым, беспомощным. Он же воспевает человека, предоставленного только самому себе. Лишь отказавшись от любых «подпорок», лишь обретя полную свободу, человеческая личность может развиваться всесторонне. Правда, писатель признает, что подобное освобождение человека неизбежно сопровождается жертвами со стороны окружающих его. Но сильная личность, которую он имеет в виду, должна идти и на это. Здесь уже ощущаются идеи Ницше, которые в 90-е годы начали распространяться во Франции и оказали на Жида очень большое воздействие.

Жид бросает своих героев в жизнь насыщенную, полную событий, заставляет их пренебрегать всеми общепринятыми нормами и правилами и воспевает могущество жизненных инстинктов, которые противопоставляются им меркантильному буржуазному расчету. Но нравственная сторона отношений героя с окружающим при этом имеет для него первостепенное значение. В этой постоянной оглядке на нравственные проблемы, при том, что нравственные критерии оценки человеческих поступков провозглашаются Жидом устаревшими, обнаруживается воздействие на него протестантского воспитания, которое долгое время своеобразно окрашивало взгляды писателя.

Размышления о том, как, в каких отношениях с окружающим личность может реализоваться полностью, лежат в основе двух очень несхожих эстетически произведениях Жида, написанных на рубеже веков: фарса «Плохо прикованный Прометей» (1899) и повести «Имморалист» (1902). В какой-то мере форма каждого из них определит двойственный путь эстетических поисков Жида, порвавшего к концу 90-х годов с манерностью и герметичностью своих ранних

230

сочинений и постепенно вырабатывавшего строгий, сдержанный, классической чистоты стиль. Жид не превращал в предмет поклонения и ученического подражания эстетику классицизма (интересны его соображения об отношении к классицизму и традиции в целом, высказанные в цикле статей 1909 г. «Национализм и литература»), но к классической ясности и строгости стремился всегда. Ему, стороннику безраздельной свободы как непременного условия развития личности, принадлежат слова: «Искусство рождается из принуждения, живет борьбой и умирает от свободы». Это сочетание этической раскованности и эстетической упорядоченности составляет своеобразие прозы писателя. Однако Жид-художник столь же двойствен, как Жид-моралист, и стремление к простоте и ясности стиля, жизнеподобию образов и ситуаций соседствует в его творчестве с абстрактностью, схематизмом и условностью (особенно примечательны в этом смысле его драматургия и «Трактаты»), а проповедь самого циничного аморализма уживается с поисками незыблемых нравственных ценностей. Жид постоянно оборачивается к публике то одной, то другой стороной, что дало повод Роже Мартен дю Гару заметить в одном из писем к нему: «Вы как луна. Ее никогда нельзя увидеть целиком». Впрочем, двойственность морали писателя объясняется тем, что сам он всегда старался решить, казалось бы, неразрешимое противоречие: его идеалом было достижение равновесия между свободным развитием всех потребностей индивида и сохранением в нем способности укрощать те страсти, которые бушуют в нем, он стремился не только к безоглядным наслаждениям всеми земными радостями, но и способности в необходимый момент отказаться от них. Не случайно герой «Имморалиста» произносит слова: «Уметь освободиться — это ничто. Главное уметь быть свободным».

В «Плохо прикованном Прометее», пронизанном глубоким отвращением к банальностям буржуазного мира и к литературным вкусам обывателя в том, числе, проповедь свободы личности оборачивается фарсом о Прометее, съевшем на завтрак своего орла и восхищающемся Мелибеем, который шествует по Парижу счастливый, беззаботный, под звуки флейт. Здесь все условно, гротескно и откровенно подчинено авторской задаче. «Имморалист» внешне гораздо традиционнее. Это произведение — исповедь героя, неторопливо и обстоятельно рассказывающего о себе. О своей болезни, о своем выздоровлении и своем преступлении. Впрочем, сам герой, понимая, что принес жену в жертву собственной жажде жизни, стремится доказать самому себе, что не преступил своего права. Именно в этом и кроется основной вопрос для Жида: где кончается свобода человека, должен ли он жертвовать собой, если знает, что его свобода угрожает гибелью другому. При том, что прямого ответа в «Имморалисте» нет, весь пафос его, роднящий его с «Яствами земными», — почти физически ощутимое опьянение вновь обретенной жизнью — дает все основания думать, что герой, как и сам писатель, считает,