– Послушайте, — сказала Настенька, – вы прекрасно рассказываете, но нельзя ли рассказывать как-нибудь не так прекрасно? А то вы говорите, точно книгу читаете.
– Настенька! — отвечал я важным и строгим голосом, едва удерживаясь от смеха, — милая Настенька, я знаю, что я рассказываю прекрасно, но — виноват, иначе я рассказывать не умею. Я уже давно кого-то искал, а это знак, что я искал только вас и что нам было суждено теперь свидеться, — теперь я должен говорить и говорить, не то я задохнусь. Итак, прошу не перебивать меня, Настенька, а слушать спокойно, иначе — я замолчу.
– Ни-ни-ни! никак! говорите! Теперь я не скажу ни слова.
– Продолжаю: есть, друг мой Настенька, в моём дне один час, который я очень люблю. Это тот самый час, когда кончаются почти всякие дела и все спешат по домам пообедать, прилечь отдохнуть и тут же, в дороге, придумывают и другие весёлые темы, касающиеся вечера, ночи и всего свободного времени. В этот час и наш герой, — можно мне, Настенька, рассказывать в третьем лице, затем, что в первом лице всё это ужасно стыдно рассказывать, — итак, в этот час и наш герой, который тоже был не без дела, шагает за другими. Но странное чувство удовольствия играет на его бледном, как будто несколько несвежем лице. Он доволен, потому что покончил до завтра с неприятными для него делами, и рад, как школьник, которого выпустили с классной скамьи к любимым играм. Вот он о чём-то задумался... Вы думаете — об обеде? о сегодняшнем вечере? Он уже вошёл к себе в комнату, уже сел за обед, уже давно отобедал и очнулся только тогда, когда задумчивая и вечно грустная Матрёна, которая ему прислуживает, уже всё убрала со стола, очнулся и с удивлением вспомнил, что он уже совсем пообедал, проглядев, как это сделалось. В комнате потемнело; на душе его пусто и грустно. В маленькой комнате – тишина. Вы спросите, о чём он мечтает? Да обо всём … целые ночи проходят, как один миг, в веселии и счастии. Верите ли вы, на него глядя, милая Настенька, что действительно он никогда не знал той, которую он так любил в своих мечтаниях?
Я ожидал, что Настенька, которая слушала меня, открыв свои умные глазки, захохочет, и уже жалел, что напрасно рассказал то, что давно накипело в моём сердце, не ожидая, что меня поймут, но, к удивлению моему, она промолчала, потом слегка пожала мне руку и с каким-то робким участием спросила:
– Неужели и в самом деле вы так прожили всю свою жизнь?
– Всю жизнь, Настенька, – отвечал я, – кажется, так и кончу!
– Нет, этого нельзя, – сказала она беспокойно, – этого не будет; этак, пожалуй, и я проживу всю жизнь около бабушки. Послушайте, знаете ли, что это вовсе нехорошо так жить?
– Знаю, Настенька, знаю! – вскричал я.– И теперь знаю больше, чем когда-нибудь, что я даром потерял свои лучшие годы! Теперь это я знаю, потому что сам бог послал мне вас, моего доброго ангела, чтоб сказать мне это. Теперь, когда я сижу около вас и говорю с вами, мне уж и страшно подумать о будущем – опять одиночество, опять эта тихая, ненужная жизнь; и о чём мечтать будет мне, когда я уже в жизни около вас был так счастлив! О, я благодарю вас за то, что уже я могу сказать, что жил хоть два вечера в моей жизни!
– Ох, нет, нет! – закричала Настенька, и слезинки заблестели на глазах её, – нет, так не будет больше; мы так не расстанемся! Что такое два вечера!
– Ох, Настенька, Настенька! Знаете ли, как надолго вы помирили меня с самим собою? Знаете ли, что теперь я не буду о себе думать так плохо, как думал в иные минуты? И не думайте, чтоб я вам преувеличивал что-нибудь, ради бога, не думайте этого, Настенька, потому что на меня находят минуты такой тоски, такой тоски … Потому что мне начинает казаться в такие минуты, что я никогда не способен начать жить настоящею жизнью … Между тем слышишь, как живут люди, что их жизнь вечно обновляющаяся, вечно молодая, и ни один час её не похож на другой. И спрашиваешь себя, что же ты сделал со своими годами? Куда ты дел своё лучшее время? Ты жил или нет? Ещё пройдут годы, и за ними придёт одиночество, придёт старость. Побледнеет твой фантастический мир … О, Настенька! Ведь грустно будет оставаться одному, одному совершенно …
– Ну, не разжалобливайте меня больше! – проговорила Настенька. – Теперь мы будем вдвоём; теперь, что ни случится со мной, уж мы никогда не расстанемся. Послушайте. Я простая девушка, я мало училась, хотя мне бабушка и нанимала учителя, но я вас понимаю, потому что всё, что вы рассказали, я прожила. Теперь я вас знаю, совсем, всего знаю. И знаете что? я вам хочу рассказать свою историю, а вы мне после дадите совет. Вы очень умный человек; обещаете ли, что дадите мне совет?
– Ах Настенька, – отвечал я, – какой же вам совет? Я теперь так весел, счастлив, смел и умён, что за словом не полезу в карман.
– Нет, нет, – перебила Настенька, засмеявшись, – мне нужен один умный совет, сердечный, братский, так, как бы вы уже век свой любили меня!
– Идёт, Настенька! – закричал я, – и если б я уже двадцать лет вас любил, то всё-таки не любил бы сильнее теперешнего!
– Руку вашу! – сказала Настенька.
– Вот она! – отвечал я, подавая ей руку.
– Итак, начнём мою историю!
– Половину истории вы уже знаете, то есть вы знаете, что у меня есть старая бабушка. Я к ней попала ещё очень маленькой девочкой, потому что у меня умерли мать и отец. Надо думать, что бабушка была прежде богаче, потому что и теперь вспоминает о лучших днях. Она выучила меня по-французски и потом наняла мне учителя. Когда мне было 15 лет (а теперь мне 17), учиться мы кончили. Вот в это время я и нашалила, уж что я сделала – я вам не скажу; довольно того, что шалость была небольшая. Только бабушка подозвала меня к себе в одно утро и сказала, что так как она слепа, то за мной не усмотрит, взяла булавку и пристегнула моё платье к своему, да тут и сказала, что так мы будем всю жизнь сидеть, если, разумеется, я не сделаюсь лучше. Одним словом, в первое время отойти никак нельзя было: и работай, и читай, и учись – всё около бабушки. Я было попробовала схитрить один раз и уговорила сесть на моё место Фёклу. Фёкла – наша работница, она глухая. Фёкла села вместо меня; бабушка в это время заснула в кресле, а я пошла недалеко к подруге. Ну, плохо и кончилось. Бабушка без меня проснулась и о чём-то спросила. Фёкла видит, что бабушка спрашивает, а не слышит про что; думала, думала, что ей делать, отстегнула булавку, да и бежать.
Тут Настенька остановилась и начала хохотать. Я засмеялся вместе с нею. Она тотчас же перестала.
– Послушайте, вы не смейтесь над бабушкой. Что же делать, когда бабушка такая, а только я её всё-таки немножко люблю. Ну, тогда меня опять посадили на место и уж ни-ни, уйти было нельзя. Ну-с, я вам ещё позабыла сказать, что у нас, то есть у бабушки есть дом, то есть маленький домик, всего три окна, деревянный и такой же старый, как бабушка; а наверху мезонин. Вот и приехал к нам в мезонин новый жилец. Новый жилец, как нарочно, был молодой человек, не здешний, приезжий. Так как он не торговался, то бабушка и пустила его, а потом и спрашивает: «Что, Настенька, наш жилец молодой или нет?». Я солгать не хотела. «Так, говорю, бабушка, не то чтоб совсем молодой, а так, не старик». – «Ну, и приятный на вид?» – спрашивает бабушка. Я опять лгать не хочу! «Да, приятный, говорю, на вид, бабушка». А бабушка говорит: «Ах! Горе, горе! Я это, внучка, тебе для того говорю, чтоб ты на него не засматривалась. Экой век какой! Не то в старину!» А бабушке всё бы в старину! И моложе-то она была в старину, и солнце-то в старину было теплее.
Вот раз поутру к нам и приходит жилец, спросить о том, что ему комнату обещали обоями оклеить. Слово за слово, бабушка и говорит: «Сходи, Настенька, ко мне в спальню, принеси счёты». Я тотчас же встала, вся, не знаю отчего, покраснела, да и позабыла, что сижу пристёгнутая. Встала так, что бабушкино кресло поехало. Как я увидела, что жилец всё теперь узнал про меня, покраснела, стала на месте да вдруг и заплакала, – так стыдно и неприятно стало в эту минуту, что хоть на свет не глядеть! Бабушка кричит: «Что ж ты стоишь?» – а я ещё сильнее.
Жилец как увидел, что мне его стыдно стало, попрощался и тотчас ушёл.
С тех пор я, чуть услышу шум в коридоре, как мёртвая. Вот, думаю, жилец идёт, да потихоньку на всякий случай и отстегну булавку. Только всё был не он, он не приходил. Прошло две недели, жилец и присылает сказать с Фёклой, что у него книг много французских и что всё хорошие книги, так что можно читать; так не хочет ли бабушка, чтоб я их ей прочитала, чтоб не было скучно? Бабушка согласилась с благодарностью, только всё спрашивала, нравственные книги или нет, потому что если книги безнравственные, так тебе, говорит, Настенька, читать никак нельзя, ты дурному научишься. Каких это,– говорит, он книг прислал?
– Вальтера Скотта романы, бабушка.
– Посмотри-ка, не положил ли он в них какой-нибудь любовной записочки?
– Нет,– говорю,– бабушка, нет записочки.
Вот мы и начали читать Вальтера Скотта. Потом он ещё и ещё присылал, так что наконец я без книг и быть не могла и перестала думать, как бы выйти за китайского принца.
Один раз мне случилось повстречаться с нашим жильцом на лестнице. Бабушка зачем-то послала меня. Он остановился, я покраснела, и он покраснел, однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином здоровье спросил. На этот раз тем и кончилось.
Через неделю я ему опять попалась на лестнице.
– А что,– говорит,– вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой? Хотите со мной в театр поехать?
– В театр? Как же бабушка-то?
– Да вы,– говорит,– тихонько от бабушки.
– Нет,– говорю,– я бабушку обманывать не хочу. Прощайте!
Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал, выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые – да вдруг и говорит: «А сегодня я ложу взял в оперу; «Севильского цирюльника» дают, знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и остался билет. Так не хотите ли ехать сегодня?»
– Да, пожалуй, пойдём,– говорит бабушка,– отчего ж не поехать? А вот у меня Настенька в театре никогда не была.
Боже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались и поехали. Бабушка хоть и слепа, а всё-таки ей хотелось музыку слушать, да, кроме того, она старушка добрая: больше мне приятное хотела сделать, сами-то мы никогда бы не собрались.
Я думала, что после этого он будет заходить чаще и чаще, — не тут-то было. Он почти совсем перестал заходить. Так, один раз в месяц, бывало, зайдёт, и то только с тем, чтоб в театр пригласить. Я видела, что ему просто жалко было меня, а больше-то и ничего. Дальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу. Наконец я чуть было не стала больна. Оперный сезон прошёл, и жилец к нам совсем перестал заходить; когда же мы встречались — всё на той же лестнице, разумеется, — он так молча поклонится, так серьёзно, как будто и говорить не хочет.
Теперь и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и говорит бабушке, что он должен опять уехать на год в Москву. Я, как услышала, побледнела и упала на стул как мёртвая. Бабушка ничего не заметила, а он откланялся и ушёл.
Что мне делать? Я думала-думала, да наконец и решилась. Завтра ему уезжать, а я решила, что всё кончу вечером, когда бабушка уйдёт спать. Так и случилось. Я собрала свои вещи и ни жива ни мертва пошла в мезонин к нашему жильцу. Думаю, я шла целый час по лестнице. Когда же открыла к нему дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя. Он думал, что я привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах. Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился. Когда же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свои вещи к нему на кровать, сама села около, закрылась руками и заплакала.
Он, кажется, мигом всё понял и стоял передо мной бледный и грустно глядел на меня.
— Послушайте, — начал он, — послушайте, Настенька, я ничего не могу: я человек бедный; у меня пока нет ничего, даже места порядочного; как же мы будем жить, если б я и женился на вас?
Мы долго говорили, и я наконец сказала, что не могу жить у бабушки, что убегу от неё, что не хочу, чтоб меня булавкой пристёгивали, и что я поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу. И стыд, и любовь, и гордость — всё разом говорило во мне, и я упала на кровать. Я так боялась отказа!
Он несколько минут сидел молча, потом встал, подошёл ко мне и взял меня за руку.
— Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! начал он тоже сквозь слёзы, — послушайте. Клянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии жениться, то обязательно вы составите моё счастье; уверяю, теперь только одни вы можете составить моё счастье. Слушайте! я еду в Москву и пробуду там ровно год. Я надеюсь устроить дела свои. Когда вернусь, и если вы меня не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь же невозможно, я не могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать. Но повторяю, если через год это не сделается, то хоть когда-нибудь обязательно будет, разумеется, в том случае, если вы не полюбите другого.
Вот что он сказал мне и назавтра уехал. Договорились бабушке не говорить об этом ни слова. Прошёл ровно год. Он приехал, он уж здесь целые три дня и, и...
– И что же? — закричал я в нетерпении услышать конец.
– И до сих пор не являлся! — отвечала Настенька, как будто собираясь с силами, — ни слуху ни духу.
Тут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг заплакала. Я никак не ожидал такого конца.
– Настенька! — начал я робким и тихим голосом,– Настенька! ради бога, не плачьте! Почему вы знаете? может быть, его ещё нет.
– Здесь, здесь! — сказала Настенька. — Он здесь, я это знаю. У нас было условие, тогда ещё, в тот вечер, перед отъездом: что тотчас же по приезде он придёт к нам, и если я не откажусь от него, то мы скажем обо всём бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет, нет!
И она снова заплакала.
– Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю?– закричал я. – Скажите, Настенька, нельзя ли будет хоть мне сходить к нему?
– Разве это возможно? — сказала она, вдруг подняв голову.
– Нет, разумеется, нет! — заметил я. — А вот что: напишите письмо.
– Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...
— Ах, добренькая моя Настенька! — сказал я, не улыбаясь,– вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал. Да и по всему я вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, — продолжал я, — он как поступил? Он сказал, что ни на ком не женится, кроме вас, если только женится; вам же он оставил полную свободу хоть сейчас от него отказаться... В таком случае вы можете сделать первый шаг, вы имеете право, хотя бы, например, если б захотели освободить его от данного слова...
– Послушайте, вы как бы написали?
– Что?
– Да это письмо.
– Я бы вот как написал: «милостивый государь...»
– Это так обязательно нужно — милостивый государь?
– Обязательно! Впрочем, отчего ж? я думаю...
– Ну, ну! дальше!
– «Милостивый государь! Извините, что я...» Впрочем, нет, не нужно никаких извинений! Тут самый факт всё оправдывает, пишите просто: "Я пишу к вам. Простите мне моё нетерпение; но я целый год была счастлива надеждой; виновата ли я, что не могу теперь вынести и дня сомнения? Теперь, когда уже вы приехали, может быть, вы уже изменили своё решение. Тогда это письмо скажет вам, что я не обвиняю вас. Я не обвиняю вас за то, что не властна над вашим сердцем; такова уж судьба моя! Вы воспитанный человек. Вы не улыбнётесь и не рассердитесь на моё письмо. Вспомните, что его пишет бедная девушка, что она одна, что некому ни научить её, ни посоветовать ей. Но простите меня, что в моей душе хотя на миг появилось сомнение. Вы неспособны даже и мысленно обидеть ту, которая вас так любила и любит».
– Да, да! это точно так, как я думала! — закричала Настенька, и радость появилась в глазах её. — О! вы разрешили мои сомнения, вас мне сам бог послал! Благодарю, благодарю вас!
– За что? за то, что меня бог послал? — отвечал я, глядя на её радостное личико.
– Да, хоть за то.
– Ах, Настенька! Ведь благодарим же мы иных людей хоть за то, что они живут вместе с нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то, что целый век мой буду вас помнить!
– Ну, не надо! А теперь вот что, слушайте-ка: тогда было условие, что как только приедет он, так тотчас даст знать о себе тем, что оставит мне письмо в одном месте, у одних моих знакомых, добрых и простых людей, которые ничего об этом не знают; или если нельзя будет написать ко мне письма, то он в тот же день, как приедет, будет здесь ровно в десять часов, где мы и договорились с ним встретиться. О приезде его я уже знаю; но вот уже третий день нет ни письма, ни его. Уйти мне от бабушки поутру никак нельзя. Отдайте письмо моё завтра вы сами тем добрым людям, о которых я вам говорила: они уже передадут; а если будет ответ, то сами вы принесёте его вечером в десять часов.
– Но письмо, письмо! Ведь прежде нужно письмо написать! Так разве послезавтра всё это будет.
– Письмо... — отвечала Настенька, немного смутившись,– письмо... но...
Но она не договорила. Она сначала покраснела, как роза, и вдруг я почувствовал в моей руке письмо, по-видимому, уже давно написанное и запечатанное.