Статья: Ионыч А.П. Чехова и Мидлмарч Дж. Элиот: судьба человека в опустошающей душу житейской трясине

Неслучайно в этой связи и то, что рассказ «Ионыч» был написан Чеховым сразу после возвращения из-за границы, где в Париже и двух французских курортных городах - Биаррице и Ницце - писатель прожил в общей сложности восемь месяцев. Широко известно его признание в «страстной любви» к европейской культуре Отчасти образ Доротеи перекликается и с фигурой Екатерины Ивановны Туркиной. Если в начале повествования героиню Чехова обуревают себялюбивые мечты о жизни столичной артистки («...я хочу славы, успехов, свободы» (С. 10, 34)), то после возвращения в город С. ее стремления совершенно совпадают с желанием Доротеи стать спутницей жизни и верной помощницей человека, посвятившего себя интеллектуальному труду ради высокой цели. Стремясь вернуть расположение Старцева, она идеализирует его труд, который в ее глазах становится подобием гражданского подвига: «Какое это счастье быть земским врачом, помогать страдальцам, служить народу. Какое счастье!» (С. 10, 39). Доротея точно так же восторгается ученостью и занятиями преподобного Кейсобона, ее будущего мужа: «Мой долг - учиться, чтобы я могла помогать ему в его великих трудах. В нашей жизни не будет ничего мелкого и пошлого. Великое и благородное - вот что станет нашими буднями. Словно бы я вышла замуж за Паскаля» [24. С. 30]. Очевидно, что эти представления обеих героинь не более чем иллюзия.. Кроме того, именно во время пребывания Чехова во Франции произошел очередной виток знаменитого «дела Дрейфуса», когда Эмиль Золя вступился за осужденного и выдвинул публичное обвинение против французских властей. В то время как в России многие считали этот поступок неприемлемым, Чехов горячо отстаивал правоту Золя и восхищался его гражданским мужеством «Природа здешняя меня не трогает, она мне чужда, но я страстно люблю тепло, люблю культуру...» (письмо от 10 (22) ноября 1897 г. (П. 7, 98)). «Дело Дрейфуса закипело и поехало, но еще не стало на рельсы. Зола благородная душа, и я... в восторге от его порыва. Франция чудесная страна, и писатели у нее чудесные» (письмо от 4 (16) января 1898 г. (П. 7, 143)).. «Ионыч» и «Маленькая трилогия», написанные летом 1898 г., во многом отражают тоску Чехова по тому уважению к личности и вниманию к собственному достоинству, которое остро чувствовал писатель в Европе. Эти рассказы становятся его своеобразным диалогом с европейскими писателями о ценности человека и о личной ответственности за свою жизнь - и в ряду этих писателей, безусловно, фигурирует и Джордж Элиот.

Образы двух провинциальных городов, воплощение «трясины опустошающих душу житейских дрязг» [24. С. 732] (цитата из «Мидлмарча»), - первая и наиболее яркая художественная параллель между произведениями Элиот и Чехова. Милдмарч, как и город С., не просто «среда», но метафорическое воплощение всего, с чем приходится бороться на жизненном пути любому человеку, - мелочности, пошлости, ограниченности интересов, злословия, косности и предубеждений. Этимология вымышленного топонима Элиот совершенно очевидна: ключевая его часть, слово «middle», «средний» «March» - ход, развитие событий., - это и символ усредненности, обывательского существования без высоких целей, и одновременно собирательный образ среднего английского городка и жизни среднего класса.

Подобную символику можно увидеть и в чеховском «губернском городе С.» Примечательно, что хотя Чехов не выносит название города в заглавие своего произведения по примеру Элиот, это сделано в экранизации рассказа 1966 г.: фильм режиссера Иосифа Хейфица называется «В городе С.». - аналогия с романом Элиот позволяет предположить, что С. - это тоже «средний город» с той же смысловой нагрузкой. Эмоциональные образы, сопровождающие упоминание об обоих топосах, аналогичны у Элиот и Чехова: в городе С. «приезжие жаловались на скуку и однообразие жизни» (С. 10, 24); доктор Лидгейт впервые появляется в тексте с чувством «унылого ожидания вкупе с печальным убеждением, что от Мидлмарча вообще нельзя ожидать ничего хорошего» [24. С. 121].

Основной сюжет рассказа «Ионыч» имеет очевидное типологическое сходство с одной из двух линий романа «Мидлмарч», где рассказывается о судьбе молодого врача Тертия Лидгейта. В начале действия он приезжает в провинциальный город, имея твердое намерение совершить прорыв в науке и медицинской практике, но очень скоро его амбициозные планы терпят крах, и в дальнейшем он будет вынужден влачить свое существование, ублажая «платежеспособных пациентов» [Там же. С. 825] на морском курорте и недалекую красавицу-жену. Однако при внимательном рассмотрении в рассказе Чехова обнаруживается упоминание и о второй сюжетной линии романа Элиот. Это не что иное, как роман Веры Иосифовны Туркиной, который она читает во время первого визита Старцева в их дом: «...как молодая, красивая графиня устраивала у себя в деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника» (С. 10, 26).

О.В. Богданова полагает, что этот сюжет «отчасти напоминает “Дом с мезонином” Чехова» [5. С. 125]. Однако возможна и другая, менее очевидная гипотеза о происхождении истории Веры Иосифовны: это немного видоизмененное изложение судьбы Доротеи Брук, героини романа «Мидл- марч». Девушка из обеспеченной английской семьи жаждет принести пользу людям: так, она мечтает «купить землю и основать деревню, которая станет школой разумного труда» [24. С. 757], а впоследствии жертвует деньги на экспериментальную больницу. В финале Доротея отказывается от наследства ради того, чтобы выйти замуж за бедного молодого человека Уилла Ладислава, который в начале романа собирается стать художником, а в дальнейшем посвящает жизнь политической деятельности .

Семья Туркиных, «самая образованная и талантливая» (С. 10, 24) в городе С., также имеет аналог в романе Элиот. Подобно тому, как новый 1 земский доктор Старцев вскоре после назначения получает приглашение в гости к «умной, интересной, приятной семье» (С. 10, 24), Лидгейтом с первых дней его работы в Мидлмарче начинают интересоваться в доме Уолтера Винси, фабриканта и будущего мэра города. Эпизоды посещения главными героями семейных вечеров в наиболее известном доме города содержат чрезвычайно много перекличек. Схожи образы хозяев - Ивана Петровича Туркина, «полного, красивого брюнета с бакенами» (С. 10, 24) и «смеющимися глазами» (С. 10, 26), любителя принимать гостей, «шутить и острить» (С. 10, 24), и Уолтера Винси, «дородного человека» «цветущего вида» [24. С. 24], «любящего пожить в свое удовольствие» [Там же. С. 349] и предпочитающего «всем другим ролям... роль хлебосольного хозяина» [Там же. С. 350]. Простодушие и «веселая шутливость в обращении с мужем и детьми» [Там же. С. 163] миссис Винси так же могут быть соотнесены с напускным кокетством «баловницы» (С. 10, 25) Веры Иосифовны. Но главное, что сближает описание обеих семей, - это атмосфера искренней радости, добродушия и умение наслаждаться жизнью, которое проявляют те и другие хозяева. творческий роман художественный писатель

Перевод И.Г. Гуровой и Е.В. Коротковой.

Здесь и далее выделено мною. - И.Г.

В эпизоде первого посещения Старцевым дома Туркиных Чехов многократно повторяет эпитеты со значением покоя, удовольствия, наслаждения: «мягкий», «покойный», «ласковый», «нежный», «удобный», «приятный». Каждая деталь здесь описана с максимальной чувственной конкретностью, и при этом для сгущения смыслов автор задействует все пять органов чувств: «очень вкусные печенья... таяли во рту» (С. 10, 25), «в мягких, глубоких креслах было покойно», «огни мигали так ласково в сумерках гостиной», «потягивало со двора сиренью», «слушать было приятно, удобно» (С. 10, 26). Неслучайно здесь и метафорическое упоминание о весне (также настойчиво повторяемое автором) как аналога молодости героя и молодости его души: Старцев отправляется в гости «весной, в праздник» (С. 10, 25), и внешность Екатерины Ивановны Упомянем здесь, что домашнее имя Екатерины Туркиной Котик - еще одна любопытная отсылка к роману «Мидлмарч»: младшую сестру Доротеи Селию в семье называют «Киска» («Kitty»)., с которой его знакомят, вся «говорила о весне, настоящей весне» (С. 10, 25).

Художественная картина, нарисованная Чеховым, характеризует не только Туркиных, их простой и сердечный семейный уклад. Это, прежде всего, указание на способность главного героя к обостренному восприятию жизни, его умение чувствовать, которое будет утеряно Дмитрием Старцевым к концу рассказа. Эта способность обусловливает и его чуткость к другим людям, широту мышления, допущение иного взгляд на мир. Во второй части Старцев отправляется на кладбище именно потому, что убежден: «У всякого свои странности. Котик тоже странная и - кто знает? - быть может, она не шутит, придет» (С. 10, 31). Через четыре года после неудавшегося сватовства и это приятие другого будет утрачено героем: «... обыватели своими разговорами, взглядами на жизнь и даже своим видом раздражали его» (С. 10, 35).

Своеобразной проверкой героя на умение чувствовать является музыка. О.В. Богданова, развивающая в своей статье мысль об изначальной «усредненности», «обычности» Старцева, указывает, что его восприятие фортепианной игры Котика («эти шумные, надоедливые, но все же культурные звуки» (С. 10, 27)) «однозначно становится выражением глухоты и равнодушия героя» [5. С. 125]. Но в то же время именно во время игры Котика на рояле Старцев понимает, что ему нравится героиня, «розовая от напряжения, сильная, энергичная, с локоном, упавшим на лоб» (С. 10, 27). Эта энергия как будто передается и самому доктору, который после посещения Туркиных чувствует невероятный подъем сил: «Пройдя девять верст и потом ложась спать, он не чувствовал ни малейшей усталости, а напротив, ему казалось, что он с удовольствием прошел бы еще верст двадцать» (С. 10, 28). Обращает на себя внимание и то, что Старцев напевает по дороге домой, изменив слова известного романса на стихотворение А.С. Пушкина «Ночь»: «Твой голос для меня, и ласковый и томный.» (С. 10, 28). Это говорит о том, что герой не настолько лишен музыкальности и глух к искусству, как может показаться по его впечатлению от выступления Котика.

В романе «Мидлмарч» игра на рояле и пение героини также становятся первым шагом к влюбленности героя: «Лидгейт был полностью покорен и уверовал в исключительность Розамонды» [24. С. 166], заявив позднее, что женщина «должна вызывать то же чувство, что и чудесная музыка» [Там же. С. 97]. Романы двух докторов схожи наличием внутренней борьбы между страстью (Старцев: «...я страстно хочу, жажду вашего голоса» (С. 10, 29), «лунный свет подогревал в нем страсть» (С. 10, 31); «...не удержался и страстно поцеловал ее в губы» (С. 10, 33)) и голосом разума: «Остановись, пока не поздно! Пара ли она тебе? Она избалована, капризна, спит до двух часов, а ты дьячковский сын, земский врач... Ее родня заставит тебя бросить земскую службу и жить в городе» (С. 10, 32--33). Лидгейт вообще не думает о женитьбе, дав себе слово отложить это «...до тех пор, пока он не проложит для себя собственную дорогу в стороне от широкого истоптанного пути» [24. С. 98]. Однако очарование Розамонды и ее слезы, вызванные его долгим отсутствием, ненароком приводят к объяснению: «... мысль, подобная молнии, озарила скрытые уголки его души и пробудила способность к страстной любви, которая не была погребена под каменными сводами склепа, а таилась у самой поверхности» [Там же. С. 308].

Оба доктора становятся жертвами собственных иллюзий. Старцев идеализирует восторженную и тщеславную Екатерину Ивановну: «Она восхищала его своею свежестью, наивным выражением глаз и щек. . Он видел что-то необыкновенно милое, трогательное своей простотой и наивной грацией. И в то же время. она казалась ему очень умной и развитой не по летам» (С. 10, 29). Лидгейт чудовищно ошибается, приписывая пустой и эгоцентричной Розамонде способность украсить его жизнь и облегчить кропотливый труд ученого-практика: «...вряд ли можно было бы найти избранницу безопаснее мисс Винси, чей ум украсил бы любую женщину - образованный, утонченный, восприимчивый, способный постигать деликатнейшие оттенки жизни и обитающий в теле, которое настолько все это подтверждает, что иных доказательств не нужно» [Там же. С. 169].

Однако Элиот, разумеется, не делает Розамонду Винси единственной виновницей краха благородных стремлений Лидгейта. Писательница показывает, как сам герой втягивает себя в паутину неразрешимых обстоятельств (больших денежных долгов и всеобщего осуждения после сомнительного случая с умершим больным) из-за своего характера. Лидгейта губят невнимание к чувствам других людей, самоуверенность, гордыня, тщеславное желание жить не хуже других и возможность пойти против убеждений ради собственной пользы (ситуация с выборами священнослужителя в больнице). Как и в рассказе Чехова, доктора здесь не «заедает среда»: трясина провинциального городка - только один, и не главный фактор, убивающий его мечту о славе ученого и осмысленной трудовой жизни.

На фоне «Мидлмарча» история доктора Старцева и вовсе лишена каких-либо отягощающих внешних обстоятельств. Котик отказывает ему, сомнительная женитьба не состоялась, с Туркиными он больше не общается, жители города С. не только не вредят герою, но, напротив, побаиваются его: «...за то, что он всегда сурово молчал и глядел в тарелку, его прозвали в городе “поляк надутый”, хотя он никогда поляком не был» (С. 10, 36). Однако Старцев теряет больше, чем жизненную цель, - он теряет в себе живую душу, способность к сочувствию и сопереживанию. Единственной страстью героя становится стяжательство, «в которое он втянулся незаметно, мало-помалу» (С. 10, 36). Увеличение накоплений не имеет для Ионыча никакой конкретной цели - ему просто нравится «по вечерам вынимать из карманов бумажки... и когда собиралось несколько сот», отвозить их «в Общество взаимного кредита» (С. 10, 36)1.

Лидгейт в конце жизни также приходит к внешнему благополучию: он приобрел огромную практику, «сделался богат» и поселил жену «в золоченой, благоухающей цветами клетке» [24. С. 825]. Но этот финал имеет принципиальное отличие от чеховского: герой Элиот осознает, что с ним произошло, и не видит счастья в богатстве, «упорно называя себя неудачником» [Там же]. Более того, несчастья, случившиеся с Лидгейтом в Мидлмарче, заставляют его прозреть: герой начинает понимать как пустоту своей жены, так и бесценные душевные качества Доротеи, на которую он сперва смотрит с долей скептицизма; он становится терпимее и смиреннее, высокой ценой обретая жизненную мудрость. Жизнь обывателя является его расплатой за ошибки, но одновременно Лидгейт вырастает духовно.