Сосредоточенность Ауэ на физическом комфорте также мешает ему проявлять сострадание к расстреливаемым евреям. Он говорит: «Некоторые евреи пытались заговорить с полицейскими, но украинцы окриками и ударами загоняли их обратно в толпу. Дул пронизывающий ветер, я мерз и очень жалел, что не взял с собой пуловер» [3. С. 111]. Неслучайно отсутствие у героя сочувствия к жертвам трансформируется в болезненное состояние: его здоровье постоянно ухудшается, его все чаще тошнит.
Исследуя поэтику Гоголя, В. Подорога утверждает: «. сама личность, особенно там, где естественность работы органов питания и дефекации нарушается, неизбежно регрессирует к инфантильным уровням, к оставленному далеко позади предыдущему опыту» [16. С. 265]. Философ также обращает внимание на прямую связь органов пищеварения и «высшей точки» пищеварительной системы - рта. Неслучайно французский филолог Ив Буассело использует понятия «логорея» (от греч. logos и фр. diarrhйe) для характеристики повествования Максимилиана Ауэ [17. P. 284]. Бесконечный словесный поток нарратора, кроме того, не скован никакими ограничениями языка: ни цензурой, ни культурным запретом на выражение половых пристрастий и естественных отправлений организма, ни идеологическими табу, связанными с выбором слов для обозначения истребления еврейского народа (напомним, что повествователь говорит напрямую и безоценочно).
В работе «Феноменология тела» Валерий Подоро- га говорит о становлении языка ребенка, утверждая, что ребенок подвергается языковой репрессии, он вынужден «использовать при создании собственного языка код запретительной речи» [18. С. 75]. В отличие от ничем не сковываемого речевого потока молодого героя, речь «взрослого» Ауэ спустя десятки лет категорически меняется: он избегает прямо говорить об экзекуциях и использовать слова, напрямую отсылающие к событиям геноцида, постепенно, через эвфемизацию высказываний, подводя читателя к пониманию своей роли в событиях войны и своей сексуальной идентичности. Вышеприведенные факты говорят о том, что Максимилиан Ауэ переживает становление самосознания только спустя многие годы, и во многом оно обусловлено трагическим опытом войны. Именно поэтому он и решается написать книгу, обращаясь к событиям, произошедшим с ним в период войны.
Претерпевает метаморфозы и психическое состояние героя. Это проявляется, например, в фанатичном отношении Ауэ к чистоте (он ругает своего помощника Ханику за, как ему кажется, недостаточно тщательно выстиранную одежду), отражается и в сновидениях, каждое из которых он описывает самым подробным образом. Происходящее герой воспринимает через сны, детские воспоминания и мечты, в иллюзорной реальности которых он и пытается скрыться. Даже когда Ауэ оказывается в расстрельном рве, его фантазмы указывают на нежелание принимать собственную ответственность за убийства: «вдруг моя рука отделилась от тела и поплыла над оврагом, стреляя по сторонам...» [3. С. 115].
Сновидения героя-рассказчика - еще один способ характеристики его сознания. Как утверждает М.М. Бахтин, «сновидения. в эпосе. пророческие, побуждающие или предостерегающие - не выводят человека за пределы его судьбы и характера, не разрушают его целостности» [19. С. 132]. Так, в одном из своих снов воплощенный в боге-кальмаре Ауэ, желая, чтобы все покинули его город, колотит щупальцами медлящих жителей и гневается, когда назначенный им служащий просит их эвакуироваться: «.я видел в его уловках страшное унижение, ведь настоящей причиной была моя Воля, и чужестранцы должны убраться вон, потому что я того желаю, а не потому что им задурили головы» [3. С. 133]. Примечательно то, что в указанном сне отражаются не только события изгнания евреев из Германии, но и бессилие главного героя, его желание остаться одному и сосредоточенность на себе.
Фамилия рассказчика представляет собой анаграмму французского слова eau («Aue» - фр. eau (вода)). Как отмечает Эдит Перри, «Ауэ - будто нечистая вода, на что указывает беспорядок букв, составляющих его фамилию» [20. P. 134]. Неслучайно в следующей сцене романа события происходят под непрекращающимся проливным дождем: наличие водной стихии не только указывает на связь предшествующего сновидения с реальностью, но и является символом благоволящей герою стихии. Однако он оказывается неспособным проявить свою власть: судьбу санитара Грева, убившего унтерштурмфюрера Отта, решает вовсе не высший по званию гауптштурмфюрер Ауэ, а человек в звании шарфюрера, что на несколько ступеней ниже в военной иерархии СС. Шарфюрер позволяет Греву сбежать, изгоняет из отряда. Таким образом, сон Ауэ также является характеризующим его личность: он показывает несостоятельность героя как руководителя.
Проявление инфантильности можно также заметить в отношении Ауэ к своим служебным обязанностям офицера связи. Получив задание подготовить фотоотчет об экзекуциях, герой увлеченно делает фотоальбом. Нарратор сообщает: «Выполняя данное мне поручение, я решил, что лучше вместо бессистемных фотографий представить документальный альбом. <...> Я подобрал еще и черно-белые снимки, потом на хорошей бумаге, раздобытой в администрации 29-го армейского корпуса, переписал наши рапорты об операции. Штабной служащий каллиграфическим почерком вывел красивые подписи под карточками и оформил титульный лист: “Большая операция в Киеве” - заглавными буквами, “Отчеты и документы”, а также даты - маленькими... (переплетчик) сшил отчеты и страницы с фотографиями под обложкой из черной кожи, изъятой из конфискованного у евреев добра, и украсил ее эмблемой зондеркоманды-4а блестящей чеканки» [3. С. 119]. Ауэ проводит скрупулезную работу, систематизирует фотографии, продумывает оформление альбома. Представляется, что манипуляции героя-рассказчика сопоставимы с коллекционированием. По мнению Жана Бодрийяра, коллекционирование представляет собой модель обладания [21. С. 97]. Морис Реймс утверждает: «Для ребенка это зачаточный способ освоения внешнего мира - расстановка, классификация, манипуляция. Активная фаза коллекционерства бывает. у детей семи-двенадцати лет <...> В общем, во всех случаях она четко соотносится с сексуальным состоянием субъекта; коллекционерство выступает как мощный компенсаторный фактор в критические фазы сексуальной эволюции» (Цит. по: [21. С. 97]). Напомним, что герой романа испытывает влечение к своей сестре и переживает разрушение собственной семьи. Документальный фотоальбом с изображениями расстрелов еврейского народа отсылает к жанру семейного альбома. Подобная пародия на семейный альбом не только воспроизводит переживания Ауэ о несовершенстве собственной семьи, но и в очередной раз доказывает невозможность принятия им скорби другого.
Обратимся к финальной сцене романа. Максимилиан Ауэ, убив своего приятеля Томаса Хаузера, спасшего ему жизнь, а ранее завербовавшего в СД, переодевается в его одежду и забирает документы Клеменса - детектива, расследовавшего смерть его матери и отчима. Переодевание и подмена документов в данном случае представляет собой буквальную попытку изменить личность и скрыться от правосудия, однако в то же время герой отчетливо понимает неосуществимость преодоления мук совести. Он сообщает: «Я остался один на один с умирающим гиппопотамом, страусами и трупами, один на один со временем, печалью, горькими воспоминаниями, жестокостью своего существования и грядущей смертью. Мой след взяли Благоволительницы» [3. С. 778].
Примечательно то, что события в данной сцене происходят в разрушенном зоопарке в момент взятия Тиргартена советскими войсками. В.В. Мароши, изучавший топос зверинца в литературе XIX в., писал, что бестиарий ассоциировался с дисциплинарным пространством, а появление данного топоса в русской литературе первой половины ХХ в. связано с выражением антигосударственных настроений и революцией [22]. Подобная трактовка применима и к аналогичному топосу в романе «Благоволительницы». Разрушение зоопарка символизирует окончание войны, освобождение европейских государств от диктатуры фашизма, но вместе с тем и указывает на растерянность инфантильного героя, для которого самостоятельное существование кажется невозможным. Так как топос зоопарка также тесно связан с категорией детскости, умершие и покидающие зоопарк животные - символ окончания «детства» инфантильного героя. Рассказчик говорит: «Русские прошли мимо. Навстречу мне по аллее семенил слоненок, за ним три шимпанзе и оцелот. Они обогнули мертвецов и, не замедляя хода, перебежали мостик, бросив меня одного» [3. С. 778].
Вышеперечисленные наблюдения позволяют сделать вывод о том, что инфантильность - это то свойство главного героя, которое является определяющим качеством его личности, оно определяет и поведение героя и специфику нарратива рассказчика. Ауэ неспособен «отделиться» от своей семьи, что провоцирует его на убийство матери, постоянные фантазии о своей сестре и воспоминания о детстве. Эта неспособность кажется тем более навязчивой, что на детские воспоминания героя наталкивают эпизоды страшных событий еврейского геноцида. Даже в такой ситуации Ауэ «предпочитает» говорить о себе. Неспособность к «отрицанию рода» ведет к отрицанию другого. Ауэ- герой лишен эмпатии к расстреливаемым, что отражается и в повествованиях Ауэ-нарратора: об убийствах он говорит подробно, детально, используя сравнения, однако совершенно безоценочно. Своим переживаниям, связанным с телом, рассказчик уделяет преувеличенно большое внимание, его повествование при этом предельно физиологично и не скованно языковыми запретами. Для инфантильного героя признание вины невозможно: оно заменяется амнезией (герой не помнит, что убил своих мать и отчима), фан- тазмами (его рука, плывущая над расстрельным рвом) и сновидениями (Ауэ, воплощенный в боге-кальмаре). Подтверждением этого качества героя является также то, что в финале он предпочитает притвориться другим человеком, дабы избежать наказания за свои поступки. Однако спустя десятки лет герой преодолевает инфантилизм своего видения: свидетельством этого и является решение создать роман.
Необходимо отметить, что «Благоволительницы» - не единственный роман о войне, в котором в качестве главного героя выведен носитель инфантильного сознания: таковым, например, является герой романа Луи Фердинанда Селина «Путешествие на край ночи», принимающий неосознанное решение присоединиться к воюющим. Однако роман Литтелла показывает современному читателю человека, уверенного в своей исключительности, но при этом неисключительного, такого же, как все («Уж поверьте мне: я такой же, как и вы!» [3. С. 28]). Инфантилизм героя-нарратора обеспечивает роману эффект достоверного изображения войны. Выделенные особенности романа позволяют говорить о том, что современная литература предпринимает попытку осмысления положения человека на войне вне границ и клише, разделяющих две «стороны баррикад» (победителей и проигравших).
Литература
1. Suleiman S. When the Perpetrator Becomes a Reliable Witness of the Holocaust: On Jonathan Littell's Les Bienveillantes // New German Critique. Vol. 36, № 1. Р. 1-19.
2. Турнье М. Лесной царь: роман / пер с фр. И. Волевича, А. Давыдова. М.: Амфора, 2004. 206 с.
3. Литтелл Д. Благоволительницы: роман / [пер. с фр. И. Мельникова]. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. 800 с.
4. Laurent T. La rйception des Bienveillantes dans les milieux intellectuels franзais en 2006 // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. 2010. Р. 11-18.
5. Delorme J. Les Bienveillantes: une parole qui donne la voix au bourreau // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. 2010. Р. 31-46.
6. Эткинд А. Кривое горе: Память о непогребенных. М.: НЛО, 2018. 328 с.
7. Troubetzkoy W. «Frиres humains...»: Les Bienveillantes, une histoire de familles // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. 2010. Р. 19-30
8. Imbaud P. А propos des Bienveillantes. Variations autour de la perversion // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. 2010. Р. 185-196.
9. Tholozany de P. Le «curieux exercice»: voyeurisme et conscience du meurtre dans Les Bienveillantes // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. 2010. Р. 197-212.
10. Шкловский В. Искусство как прием // О теории прозы. М.: Федерация, 1929. 265 с.
11. Зенкин С. Джонатан Литтелл как русский писатель // Иностранная литература. 2008. № 12. С. 200-211.
12. Бахтин М.М. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 3. Теория романа (1930-1961 гг.). М.: Языки славянских культур, 2012. 880 с.
13. Пятигорский А.М. «Другой» и «свое» как понятия литературной философии. // Непрекращаемый разговор. СПб.: Азбука-классика, 2004. 432 с.
14. Bocage-Lefevbre D. La connaissance du narrateur // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. 2010. Р. 103-124.
15. Кристева Ю. Силы ужаса: эссе об отвращении. СПб.: Алетейя, 2003. 248 с.
16. Подорога В. А. Мимесис. Материалы по аналитической антропологии литературы в двух томах. М.: Культурная революция Логос, 2006. Т. I. 379 с.
17. Boisseleau Y. Les Bienveillantes: une position ironique // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. Р. 277-298.
18. Подорога В. А. Феноменология тела. Введение в философскую антропологию (материалы лекционных курсов 1992-1994 годов). М.: Ad Marginem, 1995. 340 с.
19. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М.: Языки славянской культуры, 2002. 341 с.
20. Perry E. Rкves et fantasmes dans Les Bienveillantes // Les bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. 2010. Р. 125-140.
21. Бодрийяр Ж. Система вещей / пер. с фр. и сопроводит. ст. С. Зенкина. М.: Рудомино, 2001. 224 с.
22. Мароши В.В. Топосы зверинца и зоосада в русской литературе второй половины XIX - начала XX вв // Культура и текст. 2014. № 2 (17). С. 155-173.
References
1. Suleiman, S. (2009) When the Perpetrator Becomes a Reliable Witness of the Holocaust: On Jonathan Littell's Les Bienveillantes. New German Critique. 36 (1). pp. 1-19.
2. Tournier, M. (2004) Lesnoy tsar': roman [Forest King: A Novel]. Translated from French by I. Volevich, A. Davydov. Moscow: Amfora.
3. Littell, D. (2014) Blagovolitel'nitsy: roman [The Kindly Ones: A Novel]. Translated from French by I. Mel'nikov. Moscow: Ad Marginem Press.
4. Laurent, T. (2010) La rйception des Bienveillantes dans les milieux intellectuels franзais en 2006. In: Les Bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. Open Book Publishers. pp. 11-18.
5. Delorme, J. (2010) Les Bienveillantes: une parole qui donne la voix au bourreau. In: Les Bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. Open Book Publishers. pp. 31--46.
6. Etkind, A. (2018) Krivoe gore: Pamyat' o nepogrebennykh [Warped Mourning. Stories of the Undead in the Land of the Unburied]. Moscow: NLO.
7. Troubetzkoy, W. (2010) “Frиres humains...”: Les Bienveillantes, une histoire de familles. In: Les Bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйu nies par Murielle Lucie Clйment. Open Book Publishers. pp. 19--30
8. Imbaud, P. (2010) А propos des Bienveillantes. Variations autour de la perversion. In: Les Bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. Open Book Publishers. pp. 185--196.
9. de Tholozany, P. (2010) Le “curieux exercice”: voyeurisme et conscience du meurtre dans Les Bienveillantes. In: Les Bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rйunies par Murielle Lucie Clйment. Open Book Publishers. pp. 197--212.
10. Shklovskiy, V. (1929) O teoriiprozy [On the Theory of Prose]. Moscow: Federatsiya. pp. 7--23.
11. Zenkin, S. (2008) Dzhonatan Littell kak russkiy pisatel' [Jonathan Littell as a Russian writer]. Inostrannaya literatura. 12. pp. 200--211.
12. Bakhtin, M.M. (2012) Sobranie sochineniy: v 71. [Collected works: In 7 Volumes]. Vol. 3. Moscow: Yazyki slavyanskikh kul'tur.
13. Pyatigorskiy, A.M. (2004) Neprekrashchaemyy razgovor [An Uninterrupted Conversation]. Saint Petersburg: Azbuka-klassika. pp. 187--190.
14. Bocage-Lefevbre, D. (2010) La connaissance du narrateur. In: Les Bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rй-unies par Murielle Lucie Clйment. Open Book Publishers. pp. 103--124.
15. Kristeva, J. (2003) Sily uzhasa: esse ob otvrashchenii [Powers of Horror; An Essay on Abjection]. Translated from English. Saint Petersburg: Aleteyya.
16. Podoroga, V.A. (2006) Mimesis. Materialy po analiticheskoy antropologii literatury v dvukh tomakh [Mimesis. Materials on the analytical anthropology of literature in two volumes]. Vol. 1. Moscow: Kul'turnaya revolyutsiya Logos.
17. Boisseleau, Y. (2010) Les Bienveillantes: une position ironique. In: Les Bienveillantes de Jonathan Littell: Йtudes rй-unies par Murielle Lucie Clйment. Open Book Publishers. pp. 277--298.
18. Podoroga, V.A. (1995) Fenomenologiya tela. Vvedenie v filosofskuyu antropologiyu (materialy lektsionnykh kursov 1992--1994 godov) [Phenomenology of the Body. Introduction to Philosophical Anthropology (Materials of Lecture Courses, 1992--1994)]. Moscow: Ad Marginem.
19. Bakhtin, M.M. (2002) Problemy poetiki Dostoevskogo [Problems of Dostoevsky's Poetics]. Moscow: Yazyki slavyanskoy kul'tury.