Идиллия и ее деконструкция в образе немецкой деревни (на материале путевых заметок М.Е. Салтыкова-Щедрина «За рубежом»)
С.С. Жданов
В статье рассматривается образ немецкой (прусской) деревни в путевых заметках М.Е. Салтыкова-Щедрина «За рубежом». Образ отличается амбиваленностью. С одной стороны, ему присущи идиллические черты порядка и изобилия, патриархального почитания родителей и авторитетов вообще, и в этом плане Германия как пространство порядка противопоставлена локусу русской деревни, отмеченной чертами стихийности, распада и аномии. С другой стороны, писатель вскрывает внутреннюю дисгармонию этой формальной идиллии, в которой нет социальной справедливости, а законопослушность обращается в сервильность. Национальный элемент в тексте, однако, не абсолютизируется и оказывается в определенной степени подчиненным социально-историческому началу.
Ключевые слова: М.Е. Салтыков-Щедрин, Германия, немцы, сатир, образ Чужого, художественное пространство, русская литература XIX в.
Idyll and its deconstruction in the image of german rural space (based on the travel notes Za rubezhom by M.Ye. Saltykov-Shchedrin)
Sergey S. Zhdanov, Siberian State University of Geosystems and Technologies
The paper discusess the image of a German rural space represented in the satiric travel notes “Za rubezhom” by M.Ye. Saltykov-Shchedrin. On the one hand, the author traces a connection between the motives marked as German in Shchedrin's travel notes with imagological descriptions of Germany and Germans in Russian literature from the late 18th to the early 20th century. Among the works analysed are Letters of a Russian Traveler by N.M. Karamzin, Journey through Saxony, Austria and Italy in 1800, 1801 and 1802 by F.P. Lubyanovskiy, A Year in Foreign Lands by M.P. Pogodin, The Gambler by F.M. Dostoevsky, Oblomov by I.A. Goncharov, humorous travelogues Russians Abroad by N.A. Leykin, Expedition of the Satirikontsy Yuzhakin, Sanders, Mifasov and Krysakov to Western Europe by A.T. Averchenko. It is established that M.Ye. Shchedrin not only uses the existing images of Germanism, but also significantly transforms them in accordance with the social-critical plan of his travel notes.
On the other hand, Shchedrin's work is studied in terms of idyllic narrative that traditionally influences the image of Germany. From this perspective, the textual epresentation of the country is ambivalent. On the one side, the writer constructs the image of a rural idyll using such “Arcadian” motifs as orderliness, “humanization” of the natural landscape, abundance of nature's gifts, prosperity, safety, social peace and patriarchy of the villagers in East Prussia (politeness, filial piety, and respect for authority). The image of the German village locus is contaminated with the image of the newly found paradise. This mythopoetic traditional imagery is complemented with motifs referring to the Modern Age: rational exploitation of natural resources and inviolability of private property.
These characteristics are employed to oppose the German space to the Russian, which is marked by the motifs of discomfort, chaotic nature, entropy, threat to life. The contradiction is implemented in a number of spatial images forming opposed loci: a `bleached clean German house with a tiled roof - a blackened Russian log house (izba) with a thatched roof, `a macadamized road in a
German village - a road with a muddy puddle in a Russian village'. The opposition `Germanness - Russianness” is also represented in the images of two national characters - the German boy wearing trousers and the Russian Boy wearing no trousers. However, Shchedrin deconstructs the self-created image to reveal a not-idyllic character of this formal German idyll while describing it as a space of the internal nonfreedom. The idyllic motifs transform in the locus to `degenerate' to the negative characteristics: order turns into boredom and regulation, sons reverence turns into servility, social harmony turns into exploitation of peasants by burghers. The traditional rural idyll camouflages the new Germany of Bismarck, a military empire that threatens its neighbours. Consequently, the image of Germany in Shchedrin's travel notes remains ambiguous to constantly bifurcate through combining points of view of various observers - both Germans and Russians. What is more, the social-historical principle becomes decisive and dominates national elements in the narrative.
Keywords: M.Ye. Saltykov-Shchedrin, Germany, Germans, satire, image of the Other, literary space, Russian literature of the XIX century.
салтыков-щедрин прусский деревня
В исследованиях, посвященных путевым заметкам М.Е. Салтыкова-Щедрина «За рубежом», часто можно выделить общий элемент, а именно желание вписать данное произведение в некую нарративную традицию либо представить его как элемент диалогового межавторского взаимодействия. Так, И.Ю. Павлова представляет этот цикл в рамках спора о судьбах России между М.Е. Салтыковым-Щедриным и Ф.М. Достоевским [1]. С.А. Макашин, называя «За рубежом» «одной из великих русских книг о Западе», ставит ее в общий ряд с «Письмами русского путешественника» Н.М. Карамзина, «Письмами из Avenue Marigny» А.И. Герцена, «Зимними заметками о летних впечатлениях» Ф.М. Достоевского, «Больной совестью» Г.И. Успенского [2. С. 528]. Еще более заострен аспект вписывания щедринского текста в литературную традицию в работе И.Л. Порошковой, подчеркивающей значимость «жанра путешествий», в том числе «путевых заметок о поездках по России и за рубежом», для русской литературы XIX в. и увязывающей мотивы правдоискательства в заметках М.Е. Салтыкова-Щедрина и «Путешествии из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева [3. С. 29]. При этом следует отметить, что заявленная тема не была подробно раскрыта ни в работе С.А. Макашина, где она являлась побочной, ни в исследовании И.Л. Порошковой, в котором за исключением начала и конца статьи большее место занимает анализ самого произведения, чем его связь с традицией отечественных травелогов.
В то же время весьма интересной, по нашему мнению, является сама постановка проблемы С.А. Макашиным, подчеркнувшим намеренное создание М.Е. Салтыковым-Щедриным «сатирического эффекта сопоставления «чужого» и «своего»» [2. С. 529], что создает основу для имагологического анализа произведения как источника образов Чужого. Фактически с этих позиций к щедринским путевым заметкам подходят С.В. Оболенская и О.Н. Туманов. Первая упоминает путевой очерк М.Е. Салтыкова-Щедрина в связи с зафиксированным в русской словесности изменением отношения русских к немцам, анти- немецкими настроениями в русском обществе [4. С. 127]; О.Н. Туманов рассматривает щедринское произведение в рамках прочих текстов отечественной словесности, формирующих отношение российского общества к Западной Европе [5].
Однако в силу особенностей предмета исследования автор в большей степени сосредоточен на сопоставлении различных текстов по выделенным им имагологическим основаниям и не анализирует подробно образ Германии у М.Е. Салтыкова- Щедрина. В этом смысле противоположностью работе О.Н. Туманова является исследование У. Вирвас, посвященное анализу немецкой темы именно в щедринском творчестве [6]. Здесь мы имеем дело с иной крайностью. Исследовательница достаточно подробно рассматривает образы Германии и немцев в контексте различных произведений М.Е. Салтыкова-Щедрина, в том числе в путевых заметках «За рубежом», но не касается вопросов встроенности данной темы в маркированный немецкостью общий образный строй русской литературы. Соответственно, наше исследование образа Германии, представленного в щедринском тексте, призвано в известной мере заполнить лакуны, встречающиеся при рассмотрении заявленной темы в работах других авторов.
Явившись «главным литературным итогом заграничных поездок» [7. С. 8] писателя, путевые заметки «За рубежом» представляют в критическом ключе социально-политическое и культурное бытие Западной Европы конца XIX в. В то же время (здесь следует согласиться с С.А. Макашиным) «.. .книга не только о Западе, но о России и Западе и, по существу, о России больше, чем о Западе» [2. С. 529]. В этом плане образы Германии, представленные в щедринском тексте, сродни немецким образам в сатирическом приложении к журналу «Современник» «Свисток». И у М.Е. Салтыкова-Щедрина, и у авторов «Свистка» немецкость зачастую служит фоном и зеркальной противоположностью русскости. В то же время маркированная немецкостью образность заметок «За рубежом» гораздо более цельная, чем в текстах «Свистка». В целом же щедринский текст вписывается в традицию комического / сатирического изображения Германии, заложенную в отечественной литературе 1840-х гг. «экспансией» пародийной литературы «в ранее изолированные от смеховой культуры жанры», в том числе «литературного путешествия и документальных очерков о Западной Европе» [8. Б. 115].
Говоря об образах Германии в произведении М.Е. Салтыкова- Щедрина, С.А. Макашин выделяет «две темы: прусский милитаризм и быт модных космополитических курортов юга Германии» [2. С. 533]. Однако нам представляется более логичным деление по пространственному признаку, предложенное У. Вирвас и предполагающее анализ изображения «аграрной Восточной Пруссии», столичного Берлина и немецких курортов1 [6. Б. 475]. Через эту «локальную» призму писатель вглядывается в Германию и сопоставляет ее с Россией. В данной работе мы ограничимся анализом сельского локуса Германии в произведении писателя в ракурсе связи данного пространства с идиллическим нарративом, а также традицией изображения немецкости в русской литературе.
Описание пространства Германии у Щедрина начнем с мотива пограничности, не отраженного в иных исследованиях щедринского текста. Так, сама Германия для русских путешественников выступает границей Запада: через Германию русские попадают в Европу, что фиксируется авторами еще конца XVIII в. - в заграничных письмах Д.И. Фонвизина и в «Письмах русского путешественника» Н.М. Карамзина. Но для нас в щедринском тексте важен сам факт пространственной отмеченности пересечения границ между Российской и Германской империями. Эта граница, правда, несколько размыта, поскольку «свой» (польский по факту) город Вержболово уже амбивалентен, маркирован «чужим» в силу ономастической двойственности, закрепленной в авторской ремарке, что «немцы уж называют его Wirballen...» [9. С. 12]. Но Вержболово - все-таки еще «свое» пространство, которое никто из русских путешественников не рассматривает из окна поезда. В немецком же пограничном Эйдткунене все «.. .тотчас же бросились к окнам и начали смотреть» [Там же. С. 13]. Этот эпизод напоминает признание рассказчика из карамзинских «Писем.» при пересечении границы между Россией и Курляндией: «.мысль, что я уже вне отечества, производила в душе моей удивительное действие. На все, что попадалось мне в глаза, смотрел я с отменным вниманием, хотя предметы сами по себе были весьма обыкновенны» [10. С. 10]. Однако в тексте «За рубежом» помимо общесимволического смысла в мотив пересечения границы вкладывается конкретно политическое значение: это переход от несвободы царской границы в более свободное, менее поднадзорное состояние. Даже верноподданные попутчики рассказчика, приводящие всех в трепет «бесшабашные советники» с говорящими именами «Удав» и «Дыба», ощущают, «что, по выезде из Эйдткунена, даже по расписанию положено либеральничать.» [9. С. 30].
Данный прием характерен для щедринского повествования: автор берет традиционный мотив и вводит его в новый, социально-политический контекст. Вообще, согласно У. Вирвас, М.Е. Салтыкова-Щедрина как сатирика «интересовал человек в качестве политического, общественного существа», а его целью было изображение «типичных явлений», что, в свою очередь, обусловило ориентацию на «сатирически обобщенные типы», рассматриваемые «с точки зрения их политической функции» [6. Б. 463]. Со своей стороны скажем: это касается не только образов героев, но и образа самого немецкого пространства, которое имеет стереотипные, т.е. литературнотипажные, черты. Так, немецкие локусы в русской литературе характеризует «упорядоченность» [11. С. 41], «ухоженность» [12. Б. 120].
Сравнивая ландшафты российского северо-запада и Пруссии, автор прибегает к мотивам Своего и Чужого. Свое, привычное оказывается встроенным в пейзажное описание Чужого: «Природа... мало чем отличалась от только что оставленной мною природы русско- чухонского поморья. Та же низменная равнина, те же рудо-желтые пески, вперемежку с торфяными низинками» [9. С. 13]. В то же время маркированность чужестью реализуется через знаки отрицания (в данном случае отсутствия объектов природного запустения, слабости, энтропии: «.ни кочкарника, ни мхов, ни лезущего отовсюду лозняка, ни еле дышащей, одиноко стоящей и во все стороны гнущейся березки...») и утверждения (типажные упорядоченные локусы: «.тянутся засеянные поля.» [Там же]). Более того, разрушая стереотип о скудной северной природе, автор присваивает прусским полям признак необозримости в большей степени, чем русским пространствам Черноземья «и вообще средней полосы России» [Там же].
Рассказчик прибегает к образу «буйных хлебов» как маркера идиллического рустикального изобилия, которое по принципу контраста приписывается «обиженному природой прусскому поморью» [Там же. С. 14]. Тем самым в тексте закладываются три оппозиции: «природного, дикого - культурного, антропогенного»; «плодородного - неплодородного, бедного»; наконец, «оскудевающего - процветающего», в которых русскому пространству соответствует первый элемент, а прусскому - второй. При этом немецкий сельский локус характеризуется через ур- гийность и связывается с мотивами немецких трудолюбия и рациональности в пользовании благами, благодаря которым «обиженная природой» Пруссия становится пространством «буйных» хлебов:
Здесь. ни на какие великие и богатые милости не рассчитывали, а, напротив, и денно и нощно только одну думу думали: как бы среди песков да болот с голоду не подохнуть. <.> в Эйдткунене говорили: там как будет угодно насчет дожжичка распорядиться, а мы помирать не согласны! [Там же].
Следует отметить, что такое пейзажное описание немецких земель типично для русской литературы. Так, русский путешественник Н.М. Карамзина замечает, что «земля в Пруссии еще лучше обработана, нежели в Курляндии.» [10. С. 14]. Аналогичные замечания встречаем и в травелогах Ф.П. Лубяновского («...недостаток земли нудит каждого мыслить, как бы лучше возделать свое поле, осушить болото, превратить песок в плодоносную землю» [13. С. 37]) и М.П. Погодина («Не так легко достается в Германии. даже хлеб насущный!» [14. С. 80]; «Поля все возделаны - загляденье! <...> Везде видна забота, попечение» [Там же. С. 100]).
В известной степени все эти локусы восходят к «идиллическому мирообразу» Аркадии с ее мотивами мирной жизни, близости к природе [15. С. 73]. В особенности это характерно для сентименталист- ского текста Н.М. Карамзина. Но и у сатирика М.Е. Салтыкова- Щедрина в описании Восточной Пруссии проступают не только свойственный сельской идиллии мотив плодородия, но даже «райские» коннотации. Локусы становятся северным аналогом некоего южного пустынного оазиса. Это искусственный рай «на песках»: «.мало, что хлеба у немца на песках родятся буйные, у него и коровам не житье, а рай, благодаря изобилию лугов» [9. С. 14]. Причем создан данный «рай» не божеством, а обычными немцами, рационально упорядочивающими свое пространство:
здесь, под Инстербургом, сумели и стёк отыскать, и луга расчистить, и коровье житье устроить. Везде канавы чистые, без лозняка, и везде вынутый из канав торф сформован и сложен в стопки. Этим торфом и отапливаются, и сдабривают поля [9. С. 15].
Сравните с замечанием Ф.П. Лубяновского, что «в работах» саксонца «смысл» «действует»: «Он изобретает средства сделать труд свой удобнейшим и землю свою лучшею» [13. С. 32]. Изобилие касается и пространства леса, которое не расточается, как в России, а бережно сохраняется расчетливыми немцами: «.все горы Германии покрыты отличнейшим лесом, да и в Балтийском поморье недостатка в нем нет» [9. С. 16]. Такая традиционная для русской литературы черта, как немецкая скупость, здесь подается как рациональное землепользование:
.если цена на топливо здесь все-таки достаточно высока, то это только потому, что Германия вообще скупа на те произведения природы, которые возобновляются лишь в продолжительный период времени [9. С. 16].
Мотив упорядоченности касается и описаний немецких деревень. Если облик «довержболовского» пространства определяют «почерневший сруб с всклокоченной соломенной крышей», то в уютноидиллической немецкой деревне главенствует «изба с выбеленными стенами и черепичной крышей» [Там же]. Мотив уюта, очеловеченно- сти этого домашнего локуса подчеркивается определением «жилище, а не изба», привычная для русских. Немецкое жилище в щедринском описании не только получает положительную цветовую маркировку (белый цвет стен как противоположность черному цвету русской избы), но и принимает на себя определенные антропные черты: глядит «веселее, довольнее, нежели» «довержболовский» сруб [Там же].