Гнетке - сонный паралич? Необычное между фольклористическими и медицинскими классификациями
Ольга Борисовна Христофорова
доктор филол. наук ведущий научный сотрудник,
Лаборатория теоретической фольклористики, Школа актуальных гуманитарных исследований, Институт общественных наук, Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ Россия, Москва,
Аннотация
В фольклоре многих народов мира описываются странные происшествия, связанные со сном: спящий чувствует тяжесть, как будто его давит внешняя сила; все осознает, но не может пошевелиться; слышит звуки, видит странные образы и взаимодействует с ними. Фольклорные традиции предлагают определенные шаблоны для объяснения подобных состояний и моделирования поведения человека при их появлении. Современная медицина называет такие состояния парасомниями и включает в международную классификационную систему болезней (МКБ) в качестве патологий, связанных со сном. Однако при таком подходе за пределами медицинской нозологии остаются целые кластеры «симптомов», важные для фольклорного сознания. Насколько адекватно сведение разнообразных «фольклорных фактов», связанных со сном, к нескольким рубрикам МКБ? В статье необычные состояния, возникающие на границе бодрствования и сна, рассмотрены в нескольких аспектах:
1) способы организации и формализации этого опыта в фольклорных текстах разных жанров (главным образом на материале русского фольклора); 2) мифологизация подобных состояний и их связь с мифологическими персонажами; 3) трансформации фольклорных моделей, характерных для русской устной традиции, в городском фольклоре и интернетлоре (на материалах русскоязычного сегмента Интернета); 4) соотношение фольклорного и медицинского дискурсов в интерпретации состояний, связанных со сном. мифологический персонаж фольклор сонный паралич
Статья подготовлена в рамках выполнения научно-исследовательской работы государственного задания РАНХиГС.
Ключевые слова: сонный паралич, парасомнии, синдром старой ведьмы, домовой, мифология, фольклор, постфольклор, ин- тернетлор, медицинская антропология
Is gnetke a sleep paralysis? The unusual between folkloristic and medical classifications
Olga B. Khristoforova
Dr. Sci. (Philology)
Leading Researcher,
Centre for Theoretical Folklore Studies,
School for Advanced Studies
in the Humanities, Institute
of Social Sciences, The Russian Presidential
Academy of National Economy
and Public Administration
Russia, Moscow
Abstract. One may come across descriptions of strange incidents associated with sleep in folklore narratives from different regions of the globe. A sleeping person feels pressure, as if some external force pushes them down; they are aware of everything, but cannot move; they hear sounds, see strange images and interact with them in a certain way. Folklore offers specific patterns for explaining such conditions and for modeling human behavior when they occur. Biomedicine calls such conditions “parasomnias” and includes them in the International Classification System of Diseases (ICD) as certain pathologies associated with sleep. However, this approach leaves beyond the scope of medical nosology many other “symptoms” important for folklore consciousness. How appropriate is it to reduce various “folklore facts” related to sleep to several ICD headings?
This article considers unusual states that arise on the border of wakefulness and sleep from several positions: (1) ways of organizing and formalizing such experience in folklore texts of different genres (mainly based on the material of Russian folklore); (2) mythologizing of such states and their connection with certain mythological characters;
(3) transformation of folklore patterns of Russian oral tradition in urban folklore and Internetlore (based on materials from the Russian-language segment of the Internet); (4) the correlation of folklore and medical discourses in the interpretation of states associated with sleep.
The article was written on the basis of the RANEPA state assignment research programme.
Keywords: sleep paralysis, parasomnias, old hag syndrome, hobgoblin, domovoi, mythology, folklore, post-folklore, Internetlore, medical anthropology
В фольклоре многих народов мира описываются случаи странных происшествий, связанных со сном: спящий человек чувствует тяжесть, как будто его давит какая-то внешняя сила; все осознает, но не может пошевелиться; слышит звуки, видит странные образы и определенным образом с ними взаимодействует. Подобные ситуации в рамках медицинского дискурса, который будет важен для данного исследования, называются парасомниями и относятся к числу особых состояний психики, возникающих на границе бодрствования и сна. Подчеркнем, что речь идет не о сновидениях, а о телесных ощущениях, состояниях, воспринимаемых спящим человеком как явления физического мира.
Мы рассмотрим эти состояния в нескольких аспектах: 1) способы организации и формализации этого опыта в фольклорных текстах разных жанров (на материале русского фольклора); 2) мифологизация подобных состояний и их связь с определенными мифологическими персонажами; 3) трансформации фольклорных моделей, характерных для русской устной традиции, в городском фольклоре и интернетлоре (на материалах Рунета); 4) соотношение фольклорного и медицинского дискурсов в интерпретации состояний, связанных со сном.
Парасомнии и текстовые модели
Прежде всего еще раз подчеркнем, что в фокусе нашего внимания не сновидения, а определенные физические состояния, переживаемые человеком как происходящие наяву. В отличие от сновидений, хорошо изученных на материале русской и других фольклорных традиций, подобные состояния редко становились предметом прицельного внимания в фольклористике (см.: [Davies2003; Лазарева 2018]). Существуют исследования парасомний в медицинской антропологии и психологии ([Ness1978; Hufford1982; 2005; Cheyneetal. 1999; Hintonetal. 2005b; Adler 2011; Jalal, Hinton 2013; Sharpless, Dogh- ramji 2015; Cox 2015; deSa, Mota-Rolim 2016; Ashford 2017] и др.), однако в этих работах иной ракурс, для которого могут быть нерелевантны структура текста, взаимосвязи сюжета, мотивов и персонажей с другими фрагментами устной традиции, модели и механизмы мифологизации персонального опыта по лекалам народной культуры.
В русском фольклоре опыт необычных состояний во время сна обычно оформляется в устных текстах двух типов: во-первых, в быличках, относимых в фольклористике к жанру мифологической, или несказочной, прозы, -- в этих нарративах, имеющих статус достоверных, идет речь о человеке, испытавшем подобное; во-вторых, в поверьях, в которых описывается «сгущенный», лишенный персонализации опыт и даются инструкции, как следует поступать в таких случаях. Подчеркнем, что речь идет не столько о конкретных текстах, сколько о текстовых моделях («грамматике» фольклора), по-разному реализующихся в бытовании (фольклорной «речи»).
Приведем несколько примеров, показывающих, что модели презентации опыта могут реализовываться по отдельности, а могут совмещаться в рамках одного текста Разрядкой выделены фрагменты нарративов, описывающих персональный опыт, подчеркиванием -- элементы «общего знания» («поверья»)..
1. Мужику похоронной быть, у меня ноцью как камень навалился, вся мокрехонька. По полу как лошадь пошло. Домовейко давил. Спрашивать надо: «Дедушко-домовеюш- ко, скажи, к добру ли, к лиху?» Он в ухо дунет, к худу или к добру (Архангельская обл., Мезенский р-н, Жердь, 1986) [Черепанова 1996: № 87].
2. Меня домовой-тораз в ы д а в и л. Он вот так навалится, и ты не можешь дохнуть, не можешь пальцем пошевелить. Вот говорят некоторые, он трогает. Он иногда бывает, если голое, голый,
как человек, это к плохому давит, а если мохнатенький, как кошечка,
это к хорошему давит. А я-то... Он меня давил, давно это было, навалился, я дохнуть не могу ничего,ан, с л ы ш у, г о в о р и т: «Вот как тебе будет тяжело жить, вот как будет тяжело» (Архангельская обл., бассейн р. Пинеги, Засурье, 1985) [Там же: № 93].
И домовой тоже есть душит. И окаменеешь вся и не можешь слово сказать, а надо: «К худу или к добру?» -- вот такую [sic] слово надо говорить ему. А разве скажешь? Окаменеешь вся. Меня душил, когда сюда ехать. Залёг и дышать нечем! Весь организм у тебя остановляется. Я только кричала: «Ой! Ой!» Меня разбудили. Но эт не кажный раз -- мне вот только как из дому ехать -- один раз было (Москва, 1998) [Запорожец 2001: 47].
Когда я жила ещё вместе с соседкой, легла один раз спать, часов в 12 или полдвенадцатого было, и вот вроде поливают меня водой холодной и грязной, я говорю: «Да Господи! Да что ж вы меня так водой залили?» И потом вроде я от этой воды отбилась. И на меня наваливается какая-то старуха. А я так щупаю-щупаю, а она вся в шерсти -- в шерсти, старуха вся в шерсти. Я говорю: «К худу или к добру?» Она говорит: «К шуму». И мы с соседкой поругалися. Я ей говорю: «Ты ...! Из-за тебя иди чего, меня вот сегодня вещавал хозяин». Она говорит: «Правда что ль?» И я ей рассказала. Она говорит: «Надо же». Я говорю: «Во как!» (Москва, 1998) [Там же].
3. И вдруг я л е жу н а к р о в а т и, возле самой двери, свет из коридора, сестра там ездит, и с меня: раз-раз -- одеяло стаскивает кто-то. Я говорю: «Господи! Кто там сидит?» Вот так вот гляжу под кровать-то и говорю: «О! Стащили с меня одеяло!» Ну прям стащили одеяло! Я же не спала, вот только легли. А я думаю: кто под кровать влез и с меня одеяло стаскивает. А одна женщина лежит и говорит: «З автр а тебя выпишут. Эт тебя хозяин выгоняет». Точно, врач пришел: «Собирайся, девочка, залежалась, хватит». Это вот никогда не забуду. Один раз за всю жизнь. Может правда есть хозяин какой? (Москва, 1998) [Там же: 47-48].
В этих текстах, записанных в архангельских селах и в Москве -- от информанток, переехавших в город из деревни, -- присутствуют обе модели презентации опыта. В первом и втором случаях за быличкой следует поверье, в первом текст этим и завершается, во втором вновь возникает личный нарратив. В первом из городских текстов (№ 3) инструкция подкрепляется рассказом о лично пережитом, во втором и третьем (№ 4, 5) мы имеем дело с чистым нарративом.
И в нарративах о персональном опыте (быличках), и в текстах- инструкциях вербализуются ощущения спящего; объясняется, что/кто их вызывает; даются рекомендации, как следует поступить, испытывая подобные состояния; может идти речь о том, как избавиться от таких состояний в сам момент их переживания и как избежать в будущем. Отличия двух моделей презентации состоят в следующем. В поверьях причина состояния и/или ответственный за это персонаж называются сразу; в быличке он(и) могут совсем не называться -- рассказчик как будто не знает, как истолковать свой опыт, или сомневается в своем понимании, ждет верной интерпретации / подтверждения от слушателя -- или традиции в целом (об этой особенности быличек писала также Е. Е. Левкиевская [2006]). В поверье дается краткое, без подробностей, содержание типового сценария события; в быличке детально и подчас хронологически непоследовательно описывается пережитое. В поверье указывается, как следует поступить, в быличке может идти речь о неправильном поступке героя, о нарушении инструкции. В поверье нет связи с последующими событиями, в быличке акцентируется связь происшествия с дальнейшими событиями в жизни героя рассказа.
Указанные отличия определяются, на наш взгляд, прагматикой фольклорного текста, которая влияет на его структуру и семантику. Подчеркнем, что речь идет о моделях, тогда как в рамках конкретного текста эти модели могут совмещаться, что зависит от ряда факторов -- от коммуникативных намерений рассказчика, его личностных особенностей, ситуации воспроизведения текста.
В заключение этого раздела отметим, что содержание рассматриваемого сюжета не является значимым для текстовых моделей; подобным образом устроены былички и поверья о других странных, мистических событиях, происходящих «наяву». Соответственно, рассказы о состояниях, связанных со сном, находятся в русском фольклоре в ряду повествований о встречах/ контактах с мифологическими персонажами.
Рассмотрим теперь персонажей, ответственных за изучаемые состояния.
Мифологические персонажи -- моно- и полифункциональные
И в поверьях, и в быличках необычные ощущения человека во время сна (тактильные, вестибулярные, акустические, визуальные) воспринимаются как производимые неким внешним агентом, который часто визуализируется и персонифицируется. Речь может идти о домашнем духе -- домовом или кикиморе (восточные славяне), душе умершего родственника (обские угры и фиджийцы) или человека, умершего «неправильной», «не своей» смертью (латыши, мексиканцы), природном духе или зловредном антропоморфном агенте -- эльфе, маре/море, ведьме (германцы, кельты, славяне и др.), существе демонической природы -- джинне или шайтане (в Турции, Пакистане и других мусульманских традициях), дьяволе, суккубе, инкубе (в христианском контексте), каком-либо еще персонаже актуальных верований, ср. кидзимуна у японцев, бахтак у персов, лидерц у венгров, пезанта у каталонцев, писадейра в Бразилии, кокма на о. Сент-Люсия, дип у тибетцев, даб цог у мяо, огун ору у йоруба Нигерии, боу раттат у марокканцев, дукак в Эфиопии, цинга у ненцев и т. п.
Эти персонажи могут быть монофункциональными -- они наделены единственной способностью вызывать парасомнии и более ни за что в актуальной мифологии не отвечают. Таковы, например, вубар у чувашей, хар дарна у калмыков -- он душит во сне и не дает проснуться; ингума у басков -- появляясь ночью в доме, он сдавливает горло спящего человека, вызывая ужас; в японской мифологии есть демон канасибари -- схожие симптомы вызываются тем, что он ставит ногу на грудь спящего человека. У мусульманских народов за это же отвечает один из джиннов -- Крылатый Кабус (Ночной кошмар); на миниатюрах его изображают нападающим на спящего.
В славянских традициях также есть особый персонаж, связанный с подобными состояниями, -- зморау западных славян [Левкиевская 2020]. Однако это скорее исключение, так как все же обычно «душить во сне человека» -- одна из функций, связываемых с образом домашнего духа, полифункциональным по своей природе (домовой /домовик у восточных славян, мара/мора у южных славян).