Независимо от того, насколько оправдано сравнение Фрейдом своих заслуг с открытиями Коперника и Дарвина, его размышления о «несчастном Я» действительно оказали воздействие на изменение тех умонастроений в западной культуре, в соответствии с которыми наметился, в отличие от сверхрационального взгляда на человеческое существо, иной подход к осмыслению бытия человека в мире.
Все чаще стали звучать мотивы о бессилии Я перед бессознательными влечениями. Следствием этого «психологического» удара было то, что постепенно в западной культуре преобладающее звучание получило иррациональное и пессимистическое воззрение на человека.
Кстати сказать, нанесенный Фрейдом удар рикошетом пришелся и по его учению о «несчастном Я», по психоаналитической философии в целом. Дело в том, что как в представлениях обыденного сознания, знакомого лишь с расхожими психоаналитическими идеями, так и во многих исследовательских работах западных ученых фрейдовские размышления о «несчастном Я» были восприняты в духе всеразрушающего оружия, подрывающего веру в сознание, в разум человека и открывающего простор для разгула ничем не обузданных иррациональных, в том числе и сексуальных, влечений, сметающих на своем пути все нравственные устои и провозглашающих триумф этики вседозволенности.
При этом истинные намерения самого Фрейда и рациональный пафос его психоаналитической философии остались вне поля зрения тех, кто воспринял психоаналитические идеи о власти Оно над Я как конечный результат, а не исходный пункт размышления Фрейда о бытии человека в мире. Его максима «Там, где было Оно, должно стать Я» оказалась во многих случаях или непонятной или попросту неуслышанной. Между тем Фрейд не только не ратовал за этику сексуальной вседозволенности, но, напротив, неоднократно подчеркивал, что «неограниченная половая свобода с самого начала не приводит к лучшим результатам» [3, с. 67].
Кроме того, говоря о зависимости Я от Оно и Сверх-Я, основатель психоанализа в то же время возлагал надежды на человеческий разум, предупреждая о том, чтобы его последователи не абсолютизировали исходные посылки о «несчастном Я», а обращали внимание на другие психоаналитические концепты, в том числе и на идею возможности вытеснения тех или иных желаний человека. «Многочисленные голоса, - отмечал он, - настойчиво подчеркивают слабость Я перед Оно, рационального перед демоническим в нас, и делают попытки превратить это положение в основу психоаналитического «миросозерцания». Не должно ли понимание значения вытеснения удержать именно аналитика от такого крайнего увлечения?"[3, с. 68]. Но, как показала дальнейшая история развития психоаналитического движения, этот риторический вопрос Фрейда оказался фактически повисшим в воздухе, ибо многие психоаналитики не только не задумались над смыслом фрейдовского предупреждения, но и отмели его как неприемлемое, сосредоточив свои усилия на разработке и углублении иррациональных представлений о человеке.
В психоаналитической философии Фрейда акцент на «несчастном Я» предполагал дальнейшую работу над исследованием бытийственности человеческого существования, с тем чтобы выявить и раскрыть внутренние коллизии и драмы, разыгрывающиеся в глубинах человеческой психики. Именно эта задача и ставилась основателем психоанализа, который рассматривал зависимости Я от Оно, Сверх-Я и внешнего мира, описывал различные столкновения между бессознательными влечениями человека и требованиями культуры. На основании изучения бытия человека в мире под этим углом зрения он как раз и пришел к выводу о том, что «наша душевная жизнь беспрерывно потрясается конфликтами, которые нам предстоит разрешить» [3, с. 25].
Но как же человек разрешает эти конфликты? В традиционных философских и психологических теориях разрешение конфликтов между человеком и окружающим его миром не представлялось чем-то проблемно неразрешимым. Считалось, что в ходе эволюционного развития человеческого существа у него вырабатываются и формируются определенные защитные механизмы, позволяющие приспосабливаться к внешнему миру. Фрейд отнюдь не отрицает таких возможностей разрешения конфликтов или, точнее, предупреждения возникновения их. Более того, он вводит в свое психоаналитическое учение представления о так называемых «принципе удовольствия» и «принципе реальности», которыми руководствуется человек в своей жизнедеятельности.
«Принцип удовольствия» - это внутренне присущая каждому человеку программа функционирования психических процессов, в соответствии с которой бессознательные влечения автоматически направляются в русло получения максимального удовольствия. «Принцип реальности» внешний корректив в протекании психических процессов, обусловленный необходимостью считаться с требованиями окружения и задающий ориентиры на поиск таких путей достижения первоначальной цели, которые бы застраховали человека от различного рода потрясений и перегрузок, связанных с невозможностью непосредственного и сиюминутного удовлетворения влечений. Однако, считает Фрейд, защитные механизмы подобного рода, эффективные по отношению к внешней реальности, далеко не всегда способствуют разрешению глубинных конфликтов, связанных с наличием психической реальности, ибо, по его словам, «защита от раздражений, а не против требований внутренних влечений» [1, с. 79].
Традиционная философия не интересовалась проблематикой психической реальности, и, следовательно, она не могла проникнуть в существо механизмов возникновения конфликтных ситуаций в глубинах психики. Поскольку же основным объектом исследований в психоаналитической философии является именно психологическая реальность, то в ней самой Фрейд и стремится отыскать как причины возникновения внутренних конфликтов, так и возможности снятия стрессовых состояний, пути и способы разрешения соответствующих конфликтных ситуаций.
Разумеется, полагает Фрейд, «принцип реальности» заставляет человека считаться с внешней необходимостью. Но в том-то и дело, что бессознательные влечения оказывают сопротивление реальному миру, всячески противятся налагаемым извне ограничениям. Тем самым создается благодатная почва для возникновения внутрипсихических конфликтов. Правда, замечает основатель психоанализа, между сознанием и бессознательным находится страж, своего рода цензура, пропускающая в осознание лишь некоторые представления о желаниях и вытесняющая, загоняющая в бессознательное все социально неприемлемые порывы. Происходит как бы смягчение конфликтных ситуаций.
Но эти защитные механизмы создают порой лишь видимость разрешения внутрипсихических конфликтов, ибо вытесненные в бессознательное желания человека могут в любой момент вырваться наружу, став причиной очередной человеческой драмы. В клинической практике постоянно приходится сталкиваться с подобной ситуацией, когда благодаря механизмам внутреннего вытеснения своих желаний человек лишь формально справляется с внутренними конфликтами, а на самом деле попросту отстраняется от действительности, всецело погружаясь в созданный им иллюзорный и фантастический мир. Уход от неудовлетворяющей действительности завершается, по выражению Фрейда «бегством в болезнь». Невротические заболевания типичный пример такого «бегства в болезнь», свидетельствующий о своеобразных и в общем-то тщетных попытках разрешениях человеком своих внутрипсихических конфликтов. «Невроз, пишет Фрейд, заменяет в наше время монастырь, в который обычно удалялись все те, которые разочаровывались в жизни или которые чувствовали себя слишком слабыми для жизни» [2, с. 248].
Как и во всех подобных случаях, Фрейд приводит образное сравнение, способствующее лучшему пониманию сути того способа разрешения внутренних конфликтов, который характеризуется «бегством в болезнь». Представим себе, что по узкой тропинке, проложенной на крутом склоне скалы, едет на верблюде человек. Неожиданно на повороте появляется лев. Положение безвыходное: тропинка настолько узкая, а лев столь близко, что повернуть обратно и убежать уже невозможно. Человек считает себя обреченным на неминуемую гибель. Ему не остается ничего другого, как пассивно ожидать своей смерти, или, собравшись с силами, вступить в схватку со львом, хотя шансы на выживание ничтожны. Иначе ведет себя верблюд: столкнувшись с опасностью, он вместе с сидящим на нем человеком бросается в пропасть. Лев остается, что называется, с носом. Но и для человека исход оказывается губительным, ибо он даже не успевает вступить в борьбу за свою жизнь. Приводя это сравнение, Фрейд подчеркивает, что помощь, оказываемая неврозом, дает ничуть не лучшие результаты для человека, чем попытки верблюда избежать гибели от разъяренного льва. Так что подобное разрешение внутриличностных конфликтов никак нельзя признать эффективными.
«Бегство в болезнь» не является подлинным спасением человека, отказывающегося от своих возможностей по мобилизации всех своих сил на борьбу с опасностями, возникающими в реальных жизненных ситуациях. И хотя человек может прибегать к «бегству в болезнь», ибо, по словам Фрейда «предрасположение к неврозу составляет его преимущество перед животным» [2, с. 346], тем не менее основатель психоанализа считает, что лучший выход из положения - это мобилизация человеком всех своих сил с целью сознательного, а не бессознательного разрешения возникающих в жизни конфликтов. Такая мобилизация собственных сил прежде всего предполагает осознание человеком своих бессознательных влечений. Психоанализ как раз и стремится к тому, чтобы оказать помощь нуждающимся в переводе бессознательного в сознание. Но для этого необходимо уяснить, что представляет собой психическая реальность, каковы закономерности функционирования бессознательного, как, почему и в силу каких причин происходит возникновение внутрипсихических конфликтов.
В психоаналитической философии понимание психической реальности тесно связано с раскрытием закономерностей функционирования бессознательного. Фрейд исходит из того, что психически-реальное существует в различных формах точно так же, как и бессознательное психическое может проявляться в разнообразных выражениях. С его точки зрения, одно из основных свойств бессознательных процессов заключается в том, что для них критерий реальности не имеет никакого значения. Это означает следующее. Независимо от того, с чем имеет дело человек, с внешней ли действительностью или с какими-либо мысленными продуктами деятельности, будь то фантазия, грезы или иллюзии, все это может восприниматься им в качестве психической реальности. Фактически любая мыслимая работа может быть приравнена человеком к внешней действительности. По Фрейду, мир фантазий, например, является не менее значимой для человека психической реальностью, чем материальная реальность, воспринимаемая им в процессе его предметной деятельности. Поэтому он высказывает мысль о том, чтобы не делать различия между фантазией и действительностью.
Речь идет вовсе не о том, что Фрейд не видит никаких различий между фантазией и действительностью. В противном случае он бы не говорил об объективности внешнего мира, существующего независимо от мышления субъекта. Но поскольку психоаналитическая философия имеет дело с осмыслением не столько материальной, сколько психической реальности и акцентирует внимание не столько на сознательных. Сколько на бессознательных процессах, то основателю психоанализа приходится принимать в расчет специфику и особенности данной сферы исследований. Одну из ее особенностей он усматривает в том, что бессознательная деятельность человека, находящая свое выражение в фантазии, составляет определенный пласт психической реальности.
Более того, для Фрейда фантазия оказывается такой формой человеческого существования, в которой индивид освобождается от каких либо притязаний со стороны внешней реальности не обретает былую свободу, ранее утраченную им в силу необходимости считаться с окружающим его реальным миром.
Здесь «принцип реальности» не накладывает свой отпечаток на человека, руководствующегося в своей деятельности исключительно «принципом удовольствия». В фантазии человек наслаждается своей свободой, открыв для себя нечто вроде «заповедной души», отвоеванной у принципа «реальности» и ставшей его убежищем от внешнего мира с его различными требованиями и притязаниями.
Фрейд проводит параллель между творениями человеком фантазий и устройством заповедных пущ, охраной парков, необходимых людям для сохранения девственной природы, того первоначального вида земли, который претерпевает все большие изменения под натиском бурного развития земледелия и промышленности. Фантазия является такой «заповедной пущей», где человек может удовлетворять свои желания, исходящие из его первоначальной природы и относящиеся не только к его собственным переживаниям, но и переживаниям доисторических времен, когда, например, открытое проявление сексуальных влечений не было чем-то предосудительным, запретным, постыдным. «Ему удается, поясняет Фрейд, говоря о фантазии человека, попеременно быть наслаждающимся животным и затем опять разумным существом» [3, c. 57].
Эта «заповедная пуща» с ее бессознательными грезами человека являются источником как сновидений, так и невротических симптомов. Фрейд считает, что мир грез и фантазий особенно характерен для людей, страдающих психическими расстройствами. «Бегство в болезнь» - это уход от реальности в мир фантазий, в ту «заповедную пущу», где невротик свободно удовлетворяет свои вытесненные в бессознательное желания, не оглядываясь при этом на «принцип реальности» и не попадая под власть социокультурных запретов. В своих фантазиях невротик имеет дело не с материальной, а с такой реальностью, которая будучи вымышленной, тем не менее оказывается реально значимой для него самого. Таким образом, подчеркивает Фрейд, «в мире неврозов решающей является психическая реальность» [3, с. 34].
Если человек в своих фантазиях обретает полную свободу действий, то не означает ли это, что, в отличие от сферы сознания. Где господствует «принцип реальности» и, следовательно, наблюдается сообразность с необходимостью, в бессознательном царит произвол и случайность? Ответ на этот вопрос предполагал вторжение Фрейда в традиционную область философских споров, которая касалась соотношения свободы и необходимости, случайности и закономерности. Фрейд занимает в этом вопросе своеобразную позицию. С одной стороны его взгляды совпадают с философией Фихте, бессознательное руководствуется «принципом удовольствия», т.е. не имеет каких-либо ограничений, в то время как в сфере сознания действует «принцип реальности» с присущими ему социокультурными запретами. С другой стороны, фрейдовские размышления о бессознательном лежат в русле философии Шеллинга, поскольку Фрейд не рассматривает психические процессы как нечто произвольное, ничем не детерминированное.
Фрейд не отвергает случайности как таковую, полагая, что бытие человека в мире не редко зависит от случая, хотя в самом мире действуют довольно строгие и устойчивые закономерности. Но он не абсолютизирует роль случайности в развитии мира. В отличие от тех философов, для которых только случай является причиной возникновения того или иного явления. Фрейд признает закономерности, действующие в реальном мире и стоящие за каждой случайностью. Другое дело сфера психической реальности, внутренний мир человека. Здесь по убеждению Фрейда, нет места для случайности, связанной с желаниями отдельного человеческого существа.
Согласно исходным установкам основателя психоанализа, «то, что в психической жизни мы считаем произволом, подчиняется законам, о которых, правда, в настоящее время мы имеем лишь смутное представление» [2, с. 89]. Конечный вывод, к которому приходит Фрейд при обсуждении данного вопроса, однозначен:"…в области психического нет ничего произвольного, недетерминированного «[2, с. 91]; вера в психическую свободу и произвол «должна сложить оружие перед требованиями детерминизма, господствующего также в душевной жизни» [3, с. 78].
В психоаналитической философии, следовательно, отстаивается точка зрения, согласно которой человеческая деятельность подчиняется определенным закономерностям, а психические процессы имеют свою детерминацию, выявление и понимание сути которой должно стать объектом пристального внимания исследователей. Обращение к закономерностям человеческой деятельности позволяло внести некую упорядоченность в изучение природы человека, точно так же как это было сделано рядом ученых по отношению к исследованию внешнего мира. В этом смысле психоаналитическая философия освобождается от той абстрактности и метафизичности, которые были свойственны многим философским системам прошлого.