Языковая память как общий организующий конструкт свойственна не только человеку, но всему природному миру в очерке В. Распутина. Память языка как агенс - особая творческая сила [2, с. 241] - награждает природу способностью к речевыми мнемоническим действиям. И тогда природа запечатлевает в собственной памяти знаки реальности: «И вот под этим низким небом текут в океан, называя своими именами и размечая тундру на ленскую, янскую, индигирскую и колымскую, сибирские реки <…>» [6, с. 505]. Обладая языковой памятью, она предъявляет особые требования к семантической памяти человека: «На себя надейся, да о «вере» не забывай, а под «верой» здесь кроется целый свод тундровых установлений и правил, тайных и явных <…>» [6, с. 509]. Кроме того, охраняя человека от осознанного и естественного забывания, природа берет на себя функцию запасного мемориального ресурса, не подвластного истории: «Здесь, в краю вечной мерзлоты, где все еще находят туши мамонтов и стволы берез неподалеку от океана - свидетельство иных климатических эпох, на счастье и удивление до последних дней сохранился и старорусский язык» [6, с. 542].
Ненавязчивые размышления о мнемонических процессах, об источниках и «субъектах атрибуции» памяти нарратора, теснейшим образом связанного с автором, о видах языковой памяти русского сибиряка концептуально обусловлены описанной выше прагматикой проблемного очерка - открыть «клапан, приподнимавшийся время от времени над узким нечувствительным отверстием, сквозь которое доносился связный шепот нашего предка» [6, с. 542], чтобы научиться «видеть, слышать, обонять и осязать дальше собственной жизни» [6, с. 542]. Пробудить память о жизненной мудрости и духовной силе нации для создания настоящего и будущего, достойного памяти предков, - философско-прагматическая задача очерка, которая руководит художественной эстетикой текста.
Убеждая в основательности и жизненной реалистичности, потенциальной вопло - щаемости своих идей, автор прибегает к усиленной изобразительности и образнооценочной детализации в обрисовке языковой прагматики предков. Описывая привычные речевые действия «досельных людей», связанные с языковой памятью, В. Распутин использует эмоционально-чувственные характеристики, составляющие категорию прекрасного: «<…> на русском, данном им от природы, языке <…> говорили с радостью, им было приятно слушать друг друга и своих предков в давних поэтических складываниях <…> соблюдали обряды, исполняя положенное, но относились к ним почти с телесным удовольствием <…>» [6, с. 503]. В свою очередь представление русскоустьинцев о неприемлемом, безобразном по канонам художественной эстетики, связано с речевыми действиями, демонстрирующими расстройство языковой памяти: «<…> в Русском Устье былины и баллады сказываются едва ли не первородным, каноническим текстом; на тех, кто отступал от него, взмахивали с неудовольствием руками: не умеешь, не умеешь» [6, с. 503].
Запечатленные в языковом сознании современных русскоустьинцев и их сибирских соседей исторические, фольклорные, бытовые реалии эксплицитно и имплицитно снабжены художественно-эстетическими оценками нарратора. В контексте очерка художественно-эстетические маркеры аккумулируются в философско-эстетическую сентенцию о созидательной силе правды, основанной на ответственности за прошлое и будущее, которая, в свою очередь, не существует без памяти: «…никакая правда и никакой поступок в мире не теряются окончательно» [6, с. 502].
Персональная ответственность автора за существование Русского Устья порождает его обязательство как публициста стилистически убедительно воплотить идею, сделать свою языковую память прагматически значимой и эстетически привлекательной для чужой жизни, т.е., сыграв на «мнемонических клавишах и жанровых и эмотивных педалях» [1, с. 63], «претворить свой неповторимый опыт в нечто, способное быть воспринятым другими людьми и сделаться частью их столь же неповторимого опыта» [1, с. 10], руководить их убеждениями и поступками.
Возвращение к очерку вплоть до 2006 года, художественная переработка и дополнительная детализация отдельных мест текста, в том числе касающихся языка, свидетельствуют о желании автора достичь максимальной эстетической гармонии между содержанием и формой произведения. Представляется, что многолетние эстетические поиски В. Распутина являются одновременно социально-прагматическими, коммуникативно нацеленными. Делясь с читателем уникальным языковым миром, автор стремился инкорпорировать современнику и свою жизненную философию, и бытийно-нравственный опыт предков, ибо «наша способность принять кем-то другим созданное высказывание в свой языковой мир есть результат <…> многократных соприкосновений наших ресурсов языковой памяти и связанного с ними жизненного опыта» [1, с. 66].
Литература
1. Гаспаров Б.М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М.: «Новое литературное обозрение», 1996. URL: http://svitk.ru/004_book_book/12b/2576_gasparov - yazik_pamyat_obraz.php (дата обращения: 01.09.2018).
2. Демьянков В.З. Семантические роли и образы языка // Язык о языке. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 193-270.
3. Имихелова С.С. Мотив памяти как доминантный в прозе В. Распутина // Валентин Распутин. Правда памяти: материалы Всеросс. конф., посвящ. 80-летию со дня рождения писателя. Иркутск: Изд-во ИГУ, 2017. С. 18-28.
4. Когнитивная психология. Учебник для вузов. М.: ПЕР СЭ, 2002. 480 с.
5. Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: ООО «А ТЕМП», 2006. 944 с.
6. Распутин В.Г. Сибирь, Сибирь. Иркутск: Издатель Сапронов, 2006.С. 479-553.
7. Ревзина О.Г. Память и язык // Критика и семиотика. 2006. Вып. 10. С. 10-24.