Внешность героев задаётся или авторским комментарием, или от лица персонажей, иногда эти точки зрения совпадают, иногда нет. Смысловая нагрузка выразительно-изобразительных описаний облика и состояний персонажей Достоевского соотносится, на наш взгляд, с ключевой проблемой работы Бахтина «Автор и герой в эстетической деятельности». По утверждению исследователя, суть данной проблемы заключается в следующем: «... есть ли эстетическая деятельность автора-зрителя ... сопереживание герою, стремящееся к пределу совпадения их, и может ли форма быть понята изнутри героя, как выражение его жизни» [3, с. 70].
Экспрессивный потенциал поэтики и эстетики творческого наследия Достоевского, его страстность и высокий градус собственных исканий подтверждают мысль Бахтина о том, что «форма выражает активность автора по отношению к герою - другому человеку; в этом смысле мы можем сказать, что она есть результат взаимодействия автора и героя» [3, с. 80].
Объёмность и достоверность портретирования героев возрастает за счёт описания их мимики и жестов и усугубляется комментарием автора. Уместно в этой связи обратиться к одной из встреч Родиона Раскольникова и Сони Мармеладовой. «Он всё ходил взад и вперёд, молча и не взглядывая на неё; глаза его сверкали. Он взял её обеими руками за плечи и прямо посмотрел в её плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспалённый, острый, губы его сильно вздрагивали ... Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловав её ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно он смотрел как сумасшедший» [7, с. 246].
Предельно выразительна и гамма переживаний Сони в том эпизоде, где Раскольников намеренно провоцирует её и, шутя, походя, задевает то, что ей особенно дорого, а дороже Бога и семьи у неё нет ничего, она отчаянно бросается на защиту своих сокровенных ценностей, так отчаянно, что Раскольников про себя называет её юродивой. «Соня проговорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая, и ломая руки. Бледные щёки её опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если можно так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица её» [7, с. 243].
В момент признания Раскольникова Соне в убийстве признания словесного не происходит. Соня лишь каким-то внутренним, душевным взглядом прозревает истину. Она так чувствует его в этот момент, что необходимость в словах отпадает сама собой: «Прошла ещё ужасная минута. Они всё глядели друг на друга.
- Так не можешь угадать-то? Спросил он вдруг, с тем ощущением, как бы бросился с колокольни.
- Н-нет, - чуть слышно прошептала Соня.
- Погляди-ка хорошенько...
... бессильно с испугом, смотрела она на него несколько времени и вдруг, выставив вперёд левую руку, слегка, чуть-чуть, упёрлась ему пальцем в грудь и медленно стала подниматься с кровати, всё более и более от него отстраняясь, всё неподвижнее становился её взгляд на него. Ужас её вдруг сообщился и ему; точно такой же испуг показался и на его лице, точно так же и он стал смотреть на неё, и почти даже с тою же детскою улыбкой.
- Угадала? - прошептал он наконец.
- Господи! - вырвался ужасный вопль из груди её» [7, с. 315].
Стоит отметить и то, что Достоевский, подробно описывая драматическое развитие отношений Сони и Родиона, приводит их к почти телепатическому уровню общения, когда важны не слова, и даже не тон, которым они сказаны, а заложенный в них подтекст, когда слово заменяет жест, мимика, взгляд, что особенно подчёркивается авторским текстом в мгновение перед арестом. «Тут на дворе, недалеко от выхода, стояла бледная, вся помертвевшая Соня и дико, дико на него посмотрела. Он остановился перед нею. Что-то больное и измученное выразилось в лице её, что-то отчаянное. Она всплеснула руками. Безобразная, потерянная улыбка выдавилась на его устах. Он постоял, усмехнулся и поворотил наверх, опять в контору» [7, с. 409].
Смысловая ёмкость речевой выразительности монологов и диалогов героев была отмечена С.М. Соловьёвым, по наблюдению которого «появляются слова и высказывания, претендующие на то, чтобы быть последней инстанцией, определить всё остальное, подчиняя его себе» [13, с. 195].
Если в «Преступлении и наказании» отображение пластики и мимики персонажей с позиции автора и других героев носят описательный характер и динамика их внутренняя; когда в самих движениях гораздо больше психологизма, чем позыва к действию, то в «Идиоте» физический жест, движение, иногда даже изменение положения тела в пространстве могут привести к возникновению отношений в новом русле, спровоцировать скандал, и даже полностью переменить жизнь. Там «поза отражает степень внимания или участия, статус по отношению к партнёру или степень симпатии к собеседнику» [5, с. 165].
Особенно это можно отнести ко Льву Николаевичу Мышкину, самое появление которого уже вызывает симпатию, любопытство или подозрение и настороженность, а иногда и скандализирует, в зависимости от того, с кем он общается. В нём есть невероятная, почти мистическая притягательность для всех, кого он встречает. В доме Епанчиных при знакомстве с князем «генерал чуть-чуть было усмехнулся, но подумал и приостановился, потом ещё подумал, прищурился, оглядел ещё раз своего гостя с ног до головы, затем быстро указал ему на стул, сам сел несколько наискось и в нетерпеливом ожидании обернулся к князю» [8, с. 22]. Через описание движений генерала, в данном случае, даётся оценка признания им определённого социального равенства с князем. Он принимает его «как приличного человека». Когда же заподозрил князя в том, что он пришёл просить «на бедность», генерал разъясняет, что о «родственности» и «слова не может быть», князь «приподнялся, даже как-то весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя какого-нибудь затаённого неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг, другим образом посмотрел на своего гостя» [8, с. 23]. В результате Епанчин до такой степени проникается огромным доверием к князю, что вводит Мышкина в свой дом, рекомендует жене и дочерям, даёт денег и определяет в семью к своему секретарю Гане Иволгину. Но именно Гане подозрительны обаяние и стиль общения князя, и ненависть к нему нарастает по мере усложнения их отношений. В этом проявляется психологическая тонкость и художественное мастерство писателя в отражении различных типов личного пространства его персонажей. Мы обращаем внимание на этот момент в связи с глубоким суждением В.М. Гаевского о том, что «тема личного пространства иногда затрагивается и при изучении дистанции в разговоре, и того, как она изменяется в зависимости от пола собеседников, от взаимного статуса ролей, культурной ориентации» [5, с. 15-16].
Оскорблённый отказом Аглаи и в ярости от того, что все его планы рушатся, Иволгин буквально врывается в личное пространство князя. «Ганя топнул ногой от нетерпения. Лицо его даже почернело от бешенства. Ответ? Ответ? накинулся на него Ганя ... Он кривился, бледнел, пенился. Ещё немного, и он, может быть, стал бы плеваться, до того уж он был взбешён» [8, с. 74]. Затем, извинившись за свою несдержанность, он «даже покраснел», но злобу и зависть, которая «укусила его в самое сердце», он затаил. В сцене приезда Настасьи Филипповны достаточно было, чтобы князь, видя «столбняк ... бледность и злокачественную перемену лица Гани ... машинально вступил вперёд и прошептал «выпейте воды и не глядите так» ... проговорил это без всякого расчёта, без всякого особенного умысла ... как вся злоба Гани опрокинулась на князя: он схватил его за плечо и смотрел на него молча, мстительно и ненавистно ... Произошло всеобщее волнение ... Но Ганя спохватился тотчас, почти в первую минуту своего движения и нервно захохотал» [8, с. 88]. То есть успокоительная мягкость князя, его сопереживание, выраженное движением навстречу, производит обратный эффект.
Одной из особенностей экспрессивной эстетики Достоевского является отражение самооценки персонажа. Так, на званом вечере, на котором должна присутствовать княгиня Белоконская, князь Мышкин признаётся: «я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысли и главную идею. Я не имею жеста. Я имею жест всегда противоположный, а это вызывает смех и унижает идею» [8, с. 458]. Этот эпизод иллюстрирует не только телесно-речевые проявления душевно-психологической организации князя Мышкина, но и тот факт, что «жест может быть предметом изучения с точки зрения выражения - как внешний знак, соответствующий тому или иному душевному состоянию» [6, с. 61].
Таким образом, пластическая выразительность героев романа Достоевского несёт в себе глубочайшую психологическую нагрузку. В каждом из них телесность проявляется, говоря словами Бахтина, как «эстетически наглядная ценность» [3, с. 82], с которой своеобразно соотносится «своя собственная философия движений» [1, с. 390].
Список литературы
1. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. 4-е издание. Москва: Советская Россия, 1979. 318 с.
2. Бахтин М. М. Эпос и роман. Санкт-Петербург: Азбука, 2000. 304 с.
3. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. 2-е издание. Москва: Искусство, 1986. 444 с.
4. Бердяев Н. А. Философия творчества, культуры и искусства: в 2 томах. Москва: Искусство, 1994.
5. Волконский С. Выразительный человек, сценическое воспитание жеста (по Дальсарту). Санкт-Петербург: Аполлон, 1913. 250 с.
6. Гаевский В. М. Хореографические портреты / Союз театральных деятелей Российской Федерации. Москва: Артист. Режиссёр. Театр, 2008. 606 с.
7. Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах / АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский дом); [редкол.: В. Г. Базанов (гл. ред.), Г.М. Фридлендер (зам. гл. ред.), В. В. Виноградов и др.]. Ленинград: Наука. Ленинградское отделение, 1972-1990. Том 6.
8. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в тридцати томах / АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский дом); [редкол.: В. Г. Базанов (гл. ред.), Г.М. Фридлендер (зам. гл. ред.), В. В. Виноградов и др.]. Ленинград: Наука. Ленинградское отделение, 1972-1990. Том 8.
9. Кашина Н. В. Эстетика Ф. М. Достоевского. Москва: Высшая школа, 1975. 288 с.
10. Любимов Б. Н. О сценичности произведений Достоевского: Лекция по курсу «История русского дореволюционного и советского театра» для студентов театральных вузов. Москва: ГИТИС, 1981. 62 с.
11. Любимов Б. Н. Проблемы сценичности произведений Достоевского: автореферат диссертации на соискание учёной степени кандидата искусствоведения: 17.00.01 / Любимов Борис Николаевич. Москва, 1976. 15 с.
12. Нэпп М., Холл Дж. Невербальное общение: учебник / перевод с английского: Е.А. Николаева, Надежда Казаринова, З.С. Замчук. 7-е издание. Санкт-Петербург: Питер, 2014. 464 с.
13. Соловьёв С.М. Изобразительные средства в творчестве Ф. М. Достоевского: Очерки. Москва: Советский писатель, 1979. 352 с.
14. Топоров В.Н. Миф, ритуал, символ, образ: исследования в области мифопоэтического: избранное. Москва: Прогресс: Культура, 1995. 623 с.
15. Тело в русской культуре: сборник статей / сост. Г.И. Кабакова и Ф. Конт. Москва: Новое литературное обозрение, 2005. 399 с.
References
1. Bakhtin M. M. Problems of Dostoevsky's poetics. 4th edition. Moscow, Publishing House «Sovetskaya Rossiya», 1979. 318 p. (In Russ.)
2. Bakhtin M. M. Epos and roman. St. Petersburg, «Azbooka» Publishing House, 2000. 304 p. (In Russ.)
3. Bakhtin M. M. Aesthetics of verbal creativity. 2nd edition. Moscow, Publishing House «Art», 1986. 444 p. (In Russ.)
4. Berdyaev N. A. A philosophy of creativity, culture and art. In 2 volumes. M.: Moscow, Publishing House «Art», 1994. (In Russ.)
5. Volkonskiy S. Expressive man, scenic education gesture (by Delsarte). St. Petersburg, Publishing House «Apollon», 1913. 250 p. (In Russ.)
6. Gaevskiy V. M. Choreographic portraits. Moscow, ART Publishing House, 2008. 608 p. (In Russ.)
7. Dostoevskiy F. M. Complete collection of works in thirty volumes. Volume 6 / editors: V. G. Bazanov (Chief editor), G. M. Friedlander (Deputy Chief editor), V. V. Vinogradov and others. Leningrad, Akademizdatcenter «Nauka», 1972-1990. (In Russ.)
8. Dostoevskiy F. M. Complete collection of works in thirty volumes. Volume 8 / editors: V. G. Bazanov (Chief editor), G. M. Friedlander (Deputy Chief editor), V. V. Vinogradov and others. Leningrad, Akademizdatcenter «Nauka», 1972-1990. (In Russ.)
9. Kashina N. V. Aesthetics of F. M. Dostoevsky. Moscow, Vysshaya Shkola Publishers, 1975. 288 p. (In Russ.)
10. Lyubimov B. N. On the scenic nature of Dostoevsky's works: Lecture on the course «History of Russian prerevolutionary and Soviet theater» for students of theatrical universities. Moscow, 1981. 62 p. (In Russ.)
11. Lyubimov B. N. Problems of the stage character of Dostoevsky's works. Synopsis cand. history of arts sci. diss. Moscow, 1976. 15 p. (In Russ.)
12. Napp M., Hall J. Nonverbal communication. 7th edition. St. Petersburg, PITER Publishing House, 2014. 464 p. (In Russ.)
13. Solovyev S. M. Visual means in the works of F. M. Dostoevsky: Essays. Moscow, Publishing House «Sovetskiy pisatel», 1979. 352 p. (In Russ.)
14. Toporov V. N. Myth, ritual, symbol, image: research in the field of mythopoetic: selected. Moscow, Progress Publishers, 1995. 623 p. (In Russ.)
15. Kabakova G. I., Kont F., comp. The body in Russian culture: a collection of articles. Moscow, New Literary Observer publishing house, 2005. 399 p. (In Russ.)