ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ВОПЛОЩЕНИЯ ДУШЕВНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО СОСТОЯНИЯ ПЕРСОНАЖЕЙ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО
Н.М. Секулич
Московский государственный институт культуры
Химки, Московская область, Российская Федерация
Аннотация
В статье раскрывается эстетический аспект полисемантики прозы Ф. М. Достоевского. На примере романов «Преступление и наказание» и «Идиот» выявляются эстетические приёмы воспроизведения гениальным писателем диалектики душевно-психологических испытаний персонажей. Особое внимание заостряется на телесно-пластической выразительности героев. Ряд цитируемых извлечений из романов Достоевского даёт возможность понять, что мимика, жест, даже мизансценическое положение персонажей никогда не бывают случайными: они подчас возведены в ранг символа, свидетельствующего о том, что выразительно-изобразительная палитра писателя неотделима от его этической позиции. Поэтика его философско-художественного наследия пронизана идеей равнозначности ценностей красоты и добра. Именно поэтому в прозе Достоевского непосредственное общение персонажей, их душевное и физическое состояние не сводятся к эстетической стороне «жизни человеческого духа», а выводят на ряд этических моментов.
Ключевые слова: Достоевский, романы, полисемантика, экзистенциальные переживания, жест, пластическая выразительность, этические принципы.
Abstract
AESTHETIC FEATURES OF THE EMBODIMENT OF DIALECTICS EVERYDAY LIFE IN THE PROSE OF F. M. DOSTOEVSKY.
Nikol M. Sekulich, Moscow State Institute of Culture, Khimki City, Moscow Region, Russian Federation.
The article analyzes the aesthetic aspects of everyday bodily-plastic expressiveness of the heroes of the novels by F.M. Dostoevsky «Crime and Punishment» and «The Idiot». Based on these novels, it is revealed that facial expressions, gestures, even the position in space of the characters are never accidental for a writer; they are sometimes elevated to the rank of a symbol and have a direct impact on the formation of metaphysical images of heroes. On the contrary, those who know how to submit themselves and maintain decency, nevertheless, whether with a look, movement, or facial expressions, but betray bad, base intentions. Thus, the direct communication of the characters, their mental and physical condition is not only aesthetically reflected with the help of verbal and expressive pictorial techniques, but also determines their ethical principles.
Keywords: Dostoevsky, novels, gesture, plastic expressiveness.
Многогранное наследие Ф.М. Достоевского до сих пор привлекает внимание исследователей в различных областях гуманитарного знания. Содержательно-смысловые пласты творчества великого писателя, уникальный опыт его проникновения в диалектику «жизни человеческого духа» и её образного воплощения получили глубокое осмысление в трудах многих учёных.
В ряду тех исследователей, кто подходил к поэтике прозы Достоевского с эстетической точки зрения, важнейшее место занимает М.М. Бахтин: именно он подчёркивал ценность сочетания в творчестве писателя нескольких подходов к сюжету и персонажам: религиозного, этического, психологического и эстетического. Стоит в этой связи подчеркнуть, что в трудах о литературной деятельности Достоевского полисемантика его романов раскрывается исследователем через такие концепты, как «полифонизм» и «экспрессивная эстетика».
Согласно Бахтину, «для экспрессивной эстетики эстетический объект есть человек. И всё остальное одушевляется, очеловечивается (даже краска и линия)» [3, с. 62]. Данное суждение имеет методологическое значение для интерпретации эстетических особенностей полифонизма романов «Преступление и наказание» и «Идиот». Отметим, прежде всего, что в своих размышлениях об идеале Достоевский соотносился с идеей равнозначности ценностей красоты и добра. Именно поэтому к важнейшим функциям искусства он относил ценностно-нормативную, направленную на утверждение ценности красоты и социальной гармонии. При этом модальность социальной гармонии он сближал с идеалом «положительно-прекрасного человека».
Естественно, что великий писатель не только осознавал, но и глубоко переживал противоречия между идеалом и жизнью, как и ряд других мыслителей. Как правило, его предшественники и современники рефлексировали над следующей дилеммой: или отказаться от идеала вообще, или поместить его в потусторонний мир. Достоевский однозначно идёт по второму пути.
Религиозный характер аксиосферы писателя в немалой мере обусловил тот синтез этико-эстетических начал, который в сочетании с глубоким психологизмом лежит в основе полифонии его романов. Мысль Бахтина о том, что «категории эстетического объекта - красота, возвышенное, трагическое - становятся возможными формами самопереживания» [3, с. 63], подтверждается яркостью и страстностью творчества Достоевского. Стоит при этом обратить внимание на сложное переплетение в каждом его художественном произведении полярных феноменов: сопряжённость нормативного и противостоящего ценностно-регулятивным установлениям христианства предстаёт как драматизм взаимоотношений персонажей.
Отмеченная Бахтиным амбивалентность поэтики писателя ярко проявляется не только по мере разрешения основного конфликта, но и в авторском подтексте. Согласно исследователю, в произведениях Достоевского «появляется герой, голос которого построен так, как строится голос самого автора в романе обычного типа» [1, с. 7]. Важно при этом иметь в виду, что идея смыслового созвучия двух голосов развивалась Бахтиным в русле вопроса об отношении автора к своему герою и в той или иной степени дополнялась в его работах не только о творчестве Достоевского, но и о хронотопе романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль». Общим моментом этих размышлений является убеждённость Бахтина в следующем: «Слово героя о себе самом и о мире так же полновесно, как обычное авторское слово; оно не подчинено объектному образу героя, как одна из его характеристик, но и не служит рупором авторского слова. Ему принадлежит исключительная самостоятельность, в структуре произведения оно звучит как бы рядом с авторским словом, особым образом сочетается с ним и с полноценными же голосами других героев» [1, с. 7].
Многоголосие в романах Достоевского обусловлено, по сути, теми «проклятыми вопросами» и метафизическими идеями, которыми заполнена жизнь героев. Писатель ярко изображает взлёты и падения своих героев, низменное и возвышенное в душе каждого из них, безграничность свободы и соблазны, связанные с ней. Используемый Достоевским спектр выразительно-изобразительных средств направлен на нравственно-психологическое «поле проблем» персонажей и их переживания. «Герой интересует Достоевского, - подчёркивал Бахтин, - как особая точка зрения на мир и на себя самого, как смысловая и оценивающая позиция человека по отношению к себе самому и по отношению к окружающей действительности» [1, с. 54].
В своём отборе и использовании эстетических приёмов раскрытия диалектики «жизненного мира» человека Достоевский исходил из глубокого убеждения, что каждый его персонаж не принадлежит ни к «положительно-прекрасным», ни к «отрицательно-прекрасным» натурам, поскольку «точно в нём 2 противоположных характера поочерёдно сменяются» [7, с. 165].
Ряд исследователей творческого наследия великого писателя отмечает, что именно он впервые ввёл в литературу героя «между двух бездн». Отражением борьбы этих идей буквально насыщено пространство романов. Так, согласно Б.Н. Любимову, «герои образуют контрастные пары» и «при многократном пересечении пар персонажей усложняют действительность, а контрастные противопоставления рождают внутреннюю цепь конфликтов» [11]. Интересно и глубокое суждение В.Н. Топорова: «Не случайно, что герои Достоевского чаще всего находятся на полпути между добром и злом; обычно они доведены лишь до уровня слабо детерминированной модели, поведение которой в местах перекрещения с новым сюжетным ходом с трудом поддаётся предсказанию» [14].
Действительно, редко можно встретить произведения, в которых существовало бы столь подробное описание деталей, каждая из которых скрупулёзно выверена, и оттого всё они имеют особый смысл, иногда возведённый в ранг символа. Все эти подробные описания не просто комментарий - из них порой соткана та психологическая подоплёка, которая движет героями.
«Нерв» мятущейся души в драматических реалиях повседневного существования «между двух бездн» ярко воспроизводится писателем не только в монологической и диалогической формах самовыражения персонажей, но и через наглядность пластической выразительности их поведения и общения. Авторский текст в романах Достоевского так плотно переплетается с сюжетом, предвосхищая поступки героев, что совершенно «очевидна тенденция превращения авторского повествования в расширенную ремарку» [2]. Это выполняет функцию портретирования героев, включающего в себя не только отображение внешних данных и костюмов, но также жестов и мимики. Телесно-пластическая выразительность превращается в особый вариант общения. Отсюда целесообразность более подробного рассмотрения вопроса об эстетических особенностях воспроизведения телесно-речевой экспрессии героев Достоевского.
До недавнего времени эстетика писателя сводилась многими исследователями к его художественному мастерству в портретном описании героя и бытовой детализации его образа и стиля жизни. Экспрессивной же компоненте телесности, целостного облика и индивидуальной манеры самоутверждения персонажа Достоевского уделялось гораздо меньше внимания. В свете того, что «с начала 1970-х начинается принципиально новый этап в изучении тела, связанный с осознанием релевантности тела как самостоятельного исторического объекта» [15, с. 5], более очевидной становится целесообразность осмысления творчества писателя под этим углом зрения. достоевский пластическая выразительность идиот
Важность раскрытия вопроса о своеобразии телесно-речевой выразительности героев Достоевского также была отмечена в ряде работ Бахтина. Методологической значимостью обладает его тезис о том, что «эстетически воспринять тело - значит сопережить его внутренние состояния, и телесные, и душевные, через посредство внешней выраженности» [3, с. 62].
Характерный для творческого наследия писателя полифонизм в немалой степени впечатляет читателя благодаря эстетическим способам демонстрации социальных проблем и порождаемых ими субъективных переживаний. В романах Достоевского экзистенциальные мотивы, переживания, страстная жажда справедливости, религиозные искания героев получают яркое экспрессивное выражение. Причём экспрессивный стиль писателя вполне согласуется с такой категорией классической эстетики, как гармония. Эта особенность поэтики и эстетики Достоевского отмечена современным исследователем Н. В. Кашиной, согласно которой писатель с помощью описания подробных деталей и пластики персонажей «гармонизирует раздробленные впечатления действительности, вносит порядок в хаос жизни» [9, с. 169].
Разделяя данное мнение, обратимся к наглядным примерам эстетического опыта воплощения Достоевским «жизненного мира» и речевых, мимических, жестовых особенностей каждого героя, особенно - знакового. Так, образы Родиона Раскольникова или князя Мышкина, полнота и яркость проявления их характеров и ценностных ориентиров наглядно свидетельствуют о взаимообусловленности особенностей поэтики и эстетики прозы Достоевского. С этой точки зрения целесообразно привести ряд извлечений из обоих романов - «Преступление и наказание» и «Идиот».
Обратимся, прежде всего, к портретной «разноликости» Раскольникова, которые даются в авторском тексте так часто, что уже почти переходят из категории авторской ремарки в категорию режиссёрского комментария. При этом стоит напомнить мысль С. М. Соловьёва о том, что «нарочитые театрализованные изменения в мимике лица и голосе, в интонации создают маску, то есть условный, заведомо построенный образ» [13, с. 81].
В самом начале повествования Достоевский даёт портрет Раскольникова, причём не просто рисует его внешность, а отображает малейшие нюансы его мимики: «Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека ... Но скоро он впал как бы в глубокую задумчивость, даже, вернее сказать, как бы в какое-то забытьё, и пошёл, уже не замечая окружающего, да и не желая этого замечать. Изредка только бормотал он что-то про себя от своей привычки к монологам, в которой он сейчас сам себе признался» [7, с. 6]. Благодаря мастерству писателя, живописности его описаний состояния Раскольникова читатель видит, как меняется его внешний облик. По мере укоренения «фантастической идеи» в голове Раскольникова деформируются его физиономические черты: лицо «было бледно, искривлено судорогой, и тяжёлая, желчная, злая улыбка змеилась по его губам» [7, с. 35].
Душевная борьба Раскольникова всё время отражается в его внешности, манере себя вести. Он подобен портрету Дориана Грея, который становится всё более уродливым и отталкивающим по мере накопления грехов, которые берёт на душу его хозяин, с той только разницей, что здесь эти грехи накладывают отпечаток не на портрет, а на лицо его. С помощью описания такой выразительной мимики автор ежеминутно подчёркивает борьбу героя с тёмными сторонами его сути. «Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах ...» [7, с. 50]. Во время разговора Раскольникова с Заметовым в трактире он в такой аффектации, что это заставляет Заметова усомниться в его нормальности. «Неподвижное и серьёзное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не в силах был сдержать себя ... После внезапного, припадочного взрыва смеха Раскольников стал вдруг задумчив и грустен» [7, с. 126]. «Он вышел, весь дрожа от какого-то дикого истерического ощущения, в котором между тем была часть нестерпимого наслаждения, - впрочем, мрачный, ужасно усталый. Лицо его было искривлено, как бы после какого-то припадка» [7, с. 129]. После того, как мещанин обвиняет Раскольников в убийстве, автором приводится ожесточённый внутренний монолог-диалог Родиона с самим собой, при этом рисуется такой его портрет: «Волосы его были смочены потом, вздрагивающие губы запеклись, неподвижный взгляд был устремлён в потолок» [7, с. 212].
Чем больше времени проходит со дня преступления, тем более ожесточается Раскольников. В лице главного героя всё меньше человеческого, оно становится похоже на гипсовую маску, и, пожалуй, если бы не Соня, посланная ему провидением, его «надежда самая неосуществимая» (как Достоевский называет её в черновых заметках к роману), он так бы и не решился на признание, хотя Порфирий и загнал его в угол.