Материал: Ермакова Л.М. Речи богов и песни людей

180 Глава третья

Космологические загадки такого рода противоположны пониманию загадки в логической семантике, во многом они отличаются по структуре и от японской загадки средневекового периода. Такие загадки не подлежат отгадыванию, ответ на них надо знать заранее, т.е. они «служат важнейшим участком, на котором реализуется металингвистическая функция языка...

ориентированная на проверку того факта, пользуются ли участники коммуникации одним и тем же культурно-языковым кодом» [Елизаренкова и Топоров, 1984, с.40]. Переход загадки в поэтический троп — явление, встречающееся и в других ареалах, да и трансформация одного типа паремии в другой также представляет собой универсальный закон.

Разумеется, эта наша гипотеза о происхождении макуракотоба из ритуальной космологической загадки не противоречит существующим классификациям этого типа словосочетаний по разным признакам и уж тем более представлениям о макуракотоба как магической формуле, активизирующей «душу слова», котодама. Наша догадка предполагает уточнение магической функции макуракотоба и в роли зачина, и в качестве эпитетаклише.

Ранее высказывалось предположение, в согласии с которым макуракотобаможет трактоваться как трансформированная разновидность космологической загадки. Однако, как свидетельствуют работы ряда исследователей, существует целая область танка хэйанского периода, сходная с диалогом по типу за- гадка—отгадка.

Известный исследователь японских загадок Судзуки Тодзо, по-видимому, возводит генезис японских загадок разных типов к вопросно-ответной системе обучения, принятой в древности, т.е. обучающим ритуалам. Как он пишет в труде «Исследование загадок», «сейчас нам трудно себе представить загадку, лишенную элементов, подлежащих дедуктивному разгадыванию, однако в прошлом эти элементы были достаточно редкими» [Судзуки, 1963, с.6]. Не анализируя отдельных поэтических приемов с этой точки зрения, но рассматривая проблему в целом, Судзуки утверждает, что ритуальное заучивание мифов и песен древности происходило именно путем повторения вопросов—ответов, что само по себе означало инвокацию, призывание духов.

Можно, видимо, утверждать, что от древности к средневековью в стихотворной загадке (или в энигматическом пятистишии, как именует это явление Судзуки) происходит трансформация, — от кодирования смысла к кодированию (запрятыванию) слова, т.е. переход от космологических тавтологий к сложной каламбурной игре, когда суть высказывания, формулирующего загадку, перестает быть священной формулой, а распада-

ется на лексемы и их части, составляющие отгадку при определенном способе их комбинирования.

При этом сохраняется линия пятистиший, воспроизводящая структуру старинной загадки. Судзуки приводит следующий характерный пример, возникший в окружении поэта Фудзивара-но Баритоки (вторая половина X в.). Это так называемая танрэнга — единичное, но сцепленное из двух частей стихотворение, уснащенное в данном случае богатой каламбурной игрой, соответствующей технике загадок нового типа. Один из поэтов предлагает вторую часть танка:

Название цветов в этом стихотворении означает «борьбу», «состязание» (сумаи — современное сумо, вид борьбы), а также «жить в супружестве». Однако, несмотря на омонимическую игру, пятистишие строится не только как развернутая игра слов, но и по диалогической вопросо-ответной схеме: что за цветы не побеждают и не сдаются? — цветы сумаи.

Единство природы определенной части пятистиший и загадок можно проиллюстрировать, например, на знаменитой танка из «Ямато-моногатари» (№ 123): «Император соизволил сказать: „Какова суть того, что луну называют натянутым луком? Изволь объяснить". И Мицунэ, стоявший внизу лестницы, сказал:

Ключевым здесь является слово ирэба от глагола иру «стрелять» (о натянутом луке) и «заходить» (о луне). Связь танка с загадкой здесь явственна и для участников ситуации: император употребляет слово «суть» (кокоро, букв, «сердце»), ставшее впоследствии неотъемлемой частью клишированной формулы загадки: «суть (сердце) загадки в том, что...».

Очевидно, что на некотором этапе развития загадка была неотделима от песни и вместе с ней участвовала в становлении поэтических жанров, прозо-песенных жанров ута-моногатари и

182 Глава третья

обрядовых турниров утаавасэ. Нарастание в загадке ритуальнодедуктивных элементов Судзуки связывает с китайским влиянием, особенно в сфере письменности (иероглифические загадки наблюдаются уже в корпусе текстов «Манъёсю»). Развитие и обособление некоторых омонимических типов загадки, по Судзуки, были следствием интенсивного развития еще одного специфического для танка приема — омонимической метафоры какэкотоба [Судзуки, 1963, с.6—7].

Как и в прежних случаях, говоря о какэкотоба или любом другом характерном приеме танка, мы не ставим целью проследить поэтапную эволюцию приема или дать его развернутую характеристику, а рассматриваем его в контексте мифопоэтического мировоззрения.

Омонимическая метафора какэкотоба имела различные названия в разные периоды истории. Вариативность названий свидетельствовала о том, что каждая эпоха выдвигала на первый план новые функции и возможности этого приема, хотя способ его построения оставался одинаковым на все времена: обыгрывание омонимии или полисемии слов.

Какэкотоба как прием уже встречается в «Манъёсю», затем получает значительное развитие в антологии «Кокинсю» и вплоть до недавнего времени занимает большое место в поэзии. Какэкотоба было основным приемом в танка-загадке и в шуточных танка, откуда, видимо, перешло в поэзию хайкай, где обрело громадное значение. Широкое употребление прием находит и в других текстах — мы встречаем его в текстах митиюки (монологи персонажей во время путешествия) разных жанров; в эпических военных сказаниях гунки, в ёкёку (лирические драмы театра Но), балладах дзёрури, в пьесах Тикамацу, в прозе Сайкаку.

Вообще, омонимия в японской литературной речи — явление, не вполне случайное: ограниченность стихового пространства танка по мере усложнения смысла требовала выработки средств, способных обеспечить наибольшую семантическую емкость пятистишия; ведь какэкотоба развивается именно в пятистишии после того, как эта форма занимает главенствующее положение в поэзии, потеснив и протяженную стиховую форму «длинной песни» (нагаута) и шестистишие сэдока.

Кроме того, дополнительные ограничения, направляющие танка именно по пути использования омонимии, могли налагаться, в частности, спецификой древнего японского языка, разрешающего малое число комбинаций фонем (недаром почти любое слово, которое мы искусственно сконструируем по языковым законам того времени, в самом деле окажется в словаре старых слов).

Чаще всего какэкотоба управляет не кратким отрезком стиха, а пятистишием в целом, либо потому, что стихотворение содержит несколько взаимосвязанных какэкотоба, либо потому, что какэкотоба входит в отношения с другими элементами текста и эти отношения определяются иным типом связи, например, энго (связь слов по семантическим ассоциациям).

Разумеется, какэкотоба как литературный прием возникает позже, чем, например, такие архаические приемы танка, как ута-макура или макуракотоба. Развиваясь в литературной танка, еще сохраняющей связь с сакральными значениями, какэкотоба также сакрализуется в поле стиха, ведь взаимные переходы магического и эстетического — общее правило для раннего этапа развития поэзии. В подтверждение этого тезиса можно привести, например, такой факт: постоянные ритмические группы размером в 5 и 7 слогов (становление которых, вероятно, было оптимизировано лексическими и синтагматическими особенностями древнеяпонского языка) были, как числа, сакрализованы и катетеризированы: среди синтоистов, в частности у членов рода Урабэ, считалось, что эра богов — камиё — насчитывает семь небесных богов и пять земных, от Аматэрасу до Угая Фукиаэдзу-но микото.

По-видимому, такого рода сакрализации производились задним числом, подобно атрибуции слогов танка по божествам и храмам (как это делается в трактате «Ивами дзёсики», о чем говорилось ранее).

Чтобы удостовериться в изначально сакрализованном характере омонима в песенном тексте, имеет смысл, по-видимому, рассмотреть его в более широком контексте.

Рассмотрим в качестве примера ставшую традиционной и классическую пару Исоноками — название местности и имя божества и понятие фуру — «старый». Эта пара образует так называемое ута-макура, зачин, песенное изголовье, некоторые ученые относят ее к постоянному эпитету макуракотоба. Традиционным образом долголетия и древности стали священные криптомерии Исоноками (дерево — обиталище божества). Движение поэзии приводит к стойкому использованию слово фуру как омонимической метафоры какэкотоба, фуру — «старый» и ФУРУ — «идти» (о дожде, снеге), между тем фуру — это тоже название местности в Исоноками и название храма и имя божества. Т.е. зачин танка Исоноками-но фуру представляет называние имени божества. А в омонимической метафоре мы имеем нечто вроде слияния в одном звуковом комплексе нескольких слов, омонимов или омофонов, иногда даже не совпадающих по морфологическому классу. Разумеется, задачи какэкотоба вовсе не ограничиваются имитацией звукового повтора,

184 Глава третья

но подчеркивание данной стороны вопроса выявляет глубинные связи этого литературного приема с ранней словесностью, открывает те свойства архаического языково-мифологического пласта, на котором вырастали канонические приемы японской поэтики. Связь какэкотоба с омонимической загадкой типа надзо, танка-загадка XVIII в., игровая и каламбурная сторона этого приема считаются его поздним, чисто игрословным свойством. Между тем вспомним каламбур, по-японски дзигути, т.е. «земляной рот», «земляные слова» (понятия «рот» и «слова», само собой разумеется, взаимозаменяемы). Специальные фонари с написанными на них ироническими каламбурами, так называемые дзигути андон, применялись еще в начале XVIII в. на синтоистских церемониях — их было принято во множестве ставить у дороги, следовательно, магическая роль омофона, вообще созвучия в вырожденном и измененном виде сохраняется в культуре на протяжении столетий.

Чем может быть вызвано такое стойкое пристрастие культуры к омонимии? Возможно, что в чисто лингвистическом аспекте, как показали исследования на другом языковом материале, ограничения на фонологическую структуру морфемы вызывают направленность на фонетические ассоциации более, чем в других языках. В трактате «Якумо мисё» (XIII в.) говорится о какэкотоба как «источнике ута». Концептуализация этого явления и перенесение его в область категориального, видимо, может свидетельствовать об обратном влиянии языковых особенностей на культуру, что вполне характерно для того этапа развития культуры, который Гумбольдт называет «формотворчёским периодом духа».

В какэкотоба, в двух рядах омофонов с разными поэтическими смыслами, как нам кажется, можно усмотреть трансформированные следы того диалогического духа, который управлял ритуальными синтоистскими песнопениями (и был затем подхвачен и развит в буддийской рэнга). В этом омонимическом приеме с мировоззренческой точки зрения воспроизводится перечисление двух (или более) различных линий, чаще всего человеческой и природной, личной и космической, эмоциональной и предметной. Известно, что нередко это пересечение подкреплялось предметами, ветками, растениями, посылаемыми вместе со стихотворным посланием и обыгрываемыми в качестве омонимической метафоры. В.П.Мазурик пишет в статье «Японская загадка: общее и специфическое», что такие замены слова предметом именовались кусамусуби (завязывание травы) или тамамусуби (завязывание души) [Мазурик, 1984, с.66]. Т.е. эта вещь—слово восходит к ритуальному акту завязывания (мусуби) с целью удержания души, в знак брачного обета, обеспечения