Тем не менее, назвать реакцию российской политической и интеллектуальной элиты на проблемы, порожденные исторической политикой «соседей», адекватной было бы большим преувеличением. В современной России ситуация с историческими традициями и инновациями, их взаимодействием, а также отношением к ним со стороны интеллектуалов и власти отличается чрезвычайной неопределенностью, многозначностью, амбивалентностью и синкретизмом. Основная сложность здесь состоит в том, что современная Россия - это не страна, полностью утратившая традиции, а скорее страна с сохранившимися осколками множества традиций [19]. Поэтому «популярность различных форм традиционализма, апелляция к ним в сегодняшней России чаще всего означают реальную слабость традиций, традиционных начал в обществе, попытку таким образом компенсировать эту слабость» [20. С. 247]. В связи с этим любое обращение российской власти и ее оппонентов к национальной истории - это конструктивистское действие, предпринимаемое во имя обретения легитимности, что обусловливает инструментальное отношение к прошлому. При этом руководствуются идеологической установкой на отрицание существующих исторических разрывов и утверждение общего исторического наследия, носителями которого все «Мы» - россияне - являемся. Отсюда - внутренняя противоречивость и эклектичность публичного исторического дискурса российской власти.
С одной стороны, действительно необходимо реагировать на политизацию и дегероизацию общей истории народов СССР, разрушение доминирующего исторического мифа, использование новых интерпретации прошлого как политического ресурса. Хотя следует заметить, что в нашей истории постыдных, сомнительных, а то и «мешающих» сегодня фактов, суждений и оценок с каждым годом обнаруживается все больше. Так, россияне с большими трудом свыкаются с новыми интерпретациями предыстории и истории Второй мировой войны, с разрушением мифов о принципиальной правоте внешней политики СССР в предвоенный, военный и послевоенный периоды, о моральной непогрешимости солдат Красной Армии и др. Это имеет сегодня и тревожные следствия: социологи отмечают, «можно констатировать, что историческая память внутренне противоречива и подвержена временной динамике, причем неблагоприятной для существующей российской власти» [15. С. 103]. Примечательно и зафиксированное социологами, первое место Сталина среди исторических фигур, вызывающих чувство гордости у респондентов. При этом в числе сторонников этой исторической фигуры (в Санкт-Петербурге) почти три четверти (71,2%) молодых людей (18-29 лет). Важно отметить, что в опросе 2005 г., проведенного теми же социологами, Сталин ни у кого из респондентов не вызывал положительных эмоций, напротив, у каждого третьего участника опроса (32,5%) он вызывал исключительно негативные эмоции, занимая 2 место в ряду отвержений после Б. Ельцина [15. С. 100-101]. Это может свидетельствовать о том, что для молодых россиян фигура И. Сталина, воспринимается как альтернатива нынешней власти, тем более что усилия по десталинизации российского общества всегда носили непоследовательный, «кампанейский» характер.
С другой стороны, проявленная российской властью решимость вступить на путь борьбы с фальсификациями истории - означала готовность ввязаться в затяжную информационную «войну памяти» с соседями. Попытки принятия «мемориального закона», запрещающего отрицать ведущую роль СССР в победе над фашизмом, создание в мае 2009 г. Указом Президента РФ Д. Медведева государственной «Комиссии при Президенте РФ по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России» и другие меры означали, что политическая элита приняла те «правила игры», по которым осуществляется «историческая политика» в других посткоммунистических странах. Теперь и в России история и национальная память признаны ареной ожесточенной политической борьбы, а «непредсказуемое» прошлое оказывается идеологическим ресурсом и потому за него борются. Особенно обострилась эта «война памяти» в связи с нынешними событиями на Украине. Теперь считается, что альтернативная или конкурентная интерпретация исторических событий наносит урон не только патриотическому воспитанию нового поколения, но и безопасности государства. Отсюда, похоже, сделан вывод: история слишком политически важна, чтобы оставить ее на откуп профессиональным историкам (поэтому, наряду с историками, в президентскую комиссию были включены начальник Генштаба Вооруженных сил РФ и высшие офицеры служб безопасности)3. Как следствие, формирование «госзаказа» на единственно истинную и патриотическую версию истории, которая негласно навязывается обществу и оказывается выгодной вполне определенным политическим силам.
Наиболее востребованным в политике памяти посткоммунистических государств является «образ трагического героя», освободившегося от имперского ига и угнетения ценой огромных жертв и выстрадавшего свое право на свободу и демократию. Отсюда уже отмеченная, крайне негативная интерпретация практически всей истории имперской России и СССР (этот феномен получил название «синдром виктимизации») и, напротив, позитивная оценка распада Союза. Такого рода «знание» школьники и студенты черпают из СМИ, учебников и псевдонаучных книг по истории, которые вот уже более 20 лет пишут и издают в постсоветских странах.
В России же стремятся закрепить в сознании граждан распад Советского Союза как «величайшую геополитическую катастрофу ХХ века» (В. Путин)4. Однако политика памяти во многих национальных республиках РФ строится по тем же постколониальным лекалам, что и в странах постсоветского пространства. Еще в начале 1990-х гг., тогда преподаватель еще ЧеченоИнгушского пединститута Б. Нанаева приходит к выводу о том, что «независимость Чечни - объективная закономерность мирового исторического процесса», опираясь на утверждение: «Право наций на самоопределение является общепризнанным законом развития общества, в соответствии с которым народы России вступили в процесс национально-освободительной борьбы, определив новый этап мирового антиколониального движения» [22. С. 39]. Постколониальный дискурс активно используется в национальных республиках России и в новом столетии. Так, в вузовском учебном пособии «История Татарстана: Методология и понятия» (Казань, 2008) можно прочесть, что «сопротивление татар войскам Ивана IV приобрело характер отечественной войны народа, осознавшего единство и неразделимость своей страны, своего государства и своей судьбы... а после падения Казанского ханства татарское общество столкнулось с российской колониальной политикой полной ассимиляции присоединенных народов в воображаемое этнически и православно единое русское общество (русское государство)» и т.д. [23. С. 57, 146].
В связи с этим А. Миллер сегодня утверждает, что «на первый план выходит проблема единства исторического мифа на пространстве России, поскольку во многих автономных республиках политика памяти находится в кричащем противоречии с задачей формирования общероссийской идентичности. Эта тема политики памяти может стать в ближайшее время полем серьезной политической борьбы» [24. С. 224]. Так, в школьных программах до 2007 г. существовал так называемый региональный компонент, в рамках которого в ряде национальных республик РФ читались курсы региональной / национальной истории и этнопедагогики, на практике превратившиеся в своего рода факультативы по этноцентризму, поскольку освещали не культурное многообразие регионов и исторически сформировавшиеся культурные связи между «титульными» этническими группами и русскими, а знакомили преимущественно с историей и культурой «коренного» народа, при этом историческое прошлое интерпретировалось в духе этнического романтизма, а место своего народа в истории России - с использованием концепта постколониализма.
Социологические опросы фиксируют, что распад СССР и сегодня вызывает наибольшее чувство стыда у многих россиян. Так, «у каждого пятого из числа опрошенных петербуржцев негативные эмоции вызывает именно распад СССР, симптоматично, что значительно чаще используется оценочное понятие “развал” или “разрушение”, а не нейтральное “распад”. Примечательно также, что это событие указывается почти в равной мере представителями разных поколений, включая самых молодых, которые либо уже родились после этого события, либо в 1991 г. были совсем маленькими детьми» [15. С. 96-97].
Действительно, русский народ не боролся за «независимость» и не хотел ее. Поэтому именно распад СССР, как ни одно другое историческое событие, «ущемляет национальное самосознание русского человека... Уход республик до сих пор у многих вызывает чувство обиды и даже недоумения» [Там же. С. 97]. Как итог новая Россия, «метрополия прежней империи, была единственной страной на этом (постсоветском) пространстве, в которой посткоммунистическое развитие не воспринималось как «национальное возрождение», а напротив, зачастую трактовалось как “национальная катастрофа” [25. С. 465]. Это, конечно же, не может найти понимания у большинства соседей России, поскольку в постколониальных нарративах постсоветских государств величайшей катастрофой объявляется как раз их существование в составе СССР.
Р. Брубейкер отмечает, что «прошлое конструируется и реконструируется, исходя из потребностей и целей каждого последующего поколения, даже личная память является насквозь социальным и культурным конструктом» [26. С. 291]. Поэтому историческая память по определению «спорна и пристрастна» (Т. Джадт). Однако, во-первых, неясно, каким образом можно вообще «противодействовать» политике памяти другого суверенного государства, предлагающего свой альтернативный вариант «национальной» истории; во-вторых, попытки навязать «единственно правильную» интерпретацию тех или иных событий общей истории очевидно контрпродуктивны. «Реакцией России на свое собственное прошлое не может ограничиваться дело. Мы имеем длительные отрезки общей истории, а значит, она не может быть чьим-то единственным, собственным достоянием, как бы это кому-то не хотелось», - замечает «русскоязычный» исследователь из Латвии [27. С. 152]. Поэтому в лучшем случае эти попытки бесполезны, в худшем - ведут к обострению конфликтного противостояния. Пример тому - нынешние ожесточенные информационные войны, в том числе «войны памяти» Украины и России, Польши и России, стран Запада и России и др.
Впрочем, в России коллективное прошлое россиян и постсоветских народов, скорее, является объектом ситуативного инструментального «использования», нежели предметом целенаправленного систематического «конструирования» общей истории. Следствиями такой политики памяти являются ее реактивность, ограниченность репертуара «политически пригодного» прошлого, использование исключительно для легитимации текущих решений и действий российской власти. В результате, спустя более четверти века после распада СССР, в России так и не удалось сформировать концепцию отечественной истории, приемлемую для большинства россиян и отвечающую задачам формирования российской гражданской национальной идентичности.
Примечания
«Империя эта при всей ее необъятности - не что иное, как тюрьма...» [12. C. 225].
Акцентируя исключительную роль «мифа о войне», Н. Копосов пишет: «Новый режим искал опору в национальной традиции. Но он претендовал на то, чтобы считаться демократическим, и поэтому не мог однозначно положительно оценивать террор и коммунистическое мессианство. .Поэтому и понадобился миф о войне, который позволял сконструировать трагическое, но славное и вдобавок осязаемое, конкретное, легко представляемое в ярких образах прошлое. Миф о войне стал настоящим мифом происхождения постсоветской России» [14. C. 162-163].
Впрочем, в марте 2012 г. эта комиссия, так и не выполнившая возложенных на нее функций, без лишнего шума была распущена.
Однако не все так однозначно с оценкой распада СССР в современной России. Так, для либерального эксперта, «провал “интернационалистского” проекта СССР... это акт (возможно еще не последний) деколонизации бывшей “одной шестой части суши”» [21. C. 57].
Литература
1. Питер Катценштайн беседует с Раффаэле Маркетти «Понять, что существует диффузия власти и изменения происходят постоянно» //.
2. 22 идеи о том, как устроить мир: беседы с выдающимися учеными / под ред. П. Дуткевича, Р. Саквы. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2014. С. 257-290.
3. Малинова О.Ю. Новый взгляд на старую проблему: Россия и Европа / Запад в свете постколониального подхода (Рецензия) // Символическая политика: сб. науч. тр. / ред. О.Ю. Малинова и др. М.: РАН ИНИОН, 2016. Вып. 4: Социальное конструирование пространства. С. 354-362.
4. Грицанов А.А. Постколониальные исследования // Постмодернизм (Энциклопедия). URL: http://www.infoliolib.info/philos/postmod/postkolonial.html (дата обращения: 30.10.2018).
5. Hogan P.K. Understanding Nationalism// On Narrative, Cognitive Science, and Identity. Columbus: Ohio State University Press, 2009. P. 167-213.
6. Миллер А. Введение к серии // Кушко А., Таки В. Бессарабия в составе Российской империи (1812-1917). М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 5-14.
7. Kuzio T. History, Memory and Nation Building in the in the Post-S in the Soviet Colonial Space // Nationalities Papers. 2002. Vol. 30, № 2. Р. 241-264.
8. Кирюхин Д. Мультикультурализм, национализм и идентичность: украинский контекст // Кризис мультикультурализма и проблемы национальной политики / под ред. М.Б. Погребинского, А.К. Толпыго. М.: Весь мир, 2013. С. 195-218.
9. Березняков Д.В., Козлов С.В. Символическая политика постсоветской Украины: между «советским прошлым» и «европейским будущим»? //.
10. Символическая политика. Вып. 3: Политические функции мифов / ред. О.Ю. Малинова и др. М.: ИНИОН РАН, 2015. С. 171-191.
11. Малахов В.С. Культурные различия и политические границы в эпоху глобальных миграций. М.: Новое литературное обозрение, 2014. 232 с.
12. Покровский М.Н. Русская история в самом сжатом очерке. М.: Красная Новь, 1923. 296 с.
13. Труды Первой Всесоюзной конференции историков-марксистов: в 2 т. М.: Изд. ком. академии, 1930. Т. 1. 558 с.
14. Кюстин А. Россия в 1839 году. М.: АСТ, 2008. 411 с.
15. Малинова О.Ю. Проблема политически «пригодного» прошлого и эволюция официальной символической политики в постсоветской России // Политическая концептология. Ростов н/Д, 2013. № 1. С. 114--130.
16. Копосов Н. Память строгого режима: История и политика в России. М.: Новое литературное обозрение, 2011. 320 с.
17. Сикевич З. Этнические парадоксы и культурные конфликты в российском обществе. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2012. 207 с.
18. Фосвинкель Й. Ретроспективное массовое сознание // В поисках России: Серия публикаций к дискуссии об идентичности / под общ. ред. Пеера Тешендорфа, Елены Белокуровой, Марии Унрау. СПб.: Интерсоцис, 2008. Т. 1. Северо-Запад России -- Санкт-Петербург. С. 73--76.
19. Ефременко Д.В. Переизобрести Европу -- перевообразить Россию // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин: сб. науч. тр. / редколл. М.В. Ильин и др. М.: РАН ИНИОН, 2010. Вып. 1: Альтернативные модели формирования наций. С. 54--78.
20. Миллер А. Европейские войны памяти: кто взорвал консенсус истории и чем за это заплатит // Новая газета. 3.06.2015. URL: http://www.novayagazeta.ru/politics/68655.html (дата обращения: 15.11.2018).
21. Ачкасов В.А. Россия как разрушающееся традиционное общество // Журнал социологии и социальной антропологии, СПб., 2000. Т. III, № 4. С. 34--42.
22. Гофман А.Б. В поисках утраченной идентичности: традиции, традиционализм и национальная идентичность // Вопросы социальной теории. М.: Ассоциация «Междисциплинарное общество социальной теории», 2010. Т. IV. С. 241--254.
23. Паин Э., Федюнин С. Нация и демократия: Перспективы управления культурным многообразием. М.: Мысль, 2017. 266 с.