Потерпевшие поражение Андрей и Ярослав бежали, после чего во Владимир из Орды прибыл и был торжественно встречен митрополитом Кириллом новый великий князь - Александр. Позиция митрополита Киевского и Всея Руси Кирилла сыграла значительную роль в том, что интрига Александра завершилась успешно и что Андрей, в свою очередь, не сумел организовать эффективное сопротивление татарам. Кирилл был ярым противником контактов Руси с Римом и в политике Даниила Галицкого (а значит, и в позиции его союзника - Андрея Ярославича) видел угрозу православию. Когда в 1251 г. Даниил вступил в активные переговоры с Римом, Кирилл покинул Галицкую землю и отправился в Новгород, где познакомился с Александром. Там, возможно, Кирилл и Александр обсудили перспективу смещения при помощи монголов антиордынски настроенного Андрея и передачи власти (точнее, ярлыка на Владимирское княжение) Александру.
Проордынская позиция Кирилла объяснялась, как минимум, двумя факторами. Во-первых, монголы проводили политику абсолютной веротерпимости и полного налогового иммунитета для церкви. Во-вторых, борьба против Орды означала в тот тяжёлый для Руси момент «автоматическую» необходимость контактов с Римом, что было для Кирилла неприемлемым. В дальнейшем (особенно после того, как в 1274 г. была заключена Лионская уния и Константинопольская церковь на несколько лет подпала под формальную власть Папы) личность Александра Ярославича, предпочетшего дипломатическим контактам с Римом - политическую зависимость от Орды, приобрела в глазах митрополита Кирилла ещё большую ценность, что и побудило его инициировать составление жития благоверного князя Александра.
Одним словом, хотя «роковой выбор» Александра Невского в пользу подчинения Орде был в значительной мере «поддержан» всей предшествующей историей Владимиро-Суздальской земли, думается, прав Джон Феннел, полагающий, что в данном случае решающую роль сыграл конкретный политический расчёт князя Александра: «Так называемое татарское иго началось не столько во время нашествия Батыя на Русь, сколько с того момента, как Александр предал своих братьев» [45, c. 149]. В свою очередь, выбор Александра Невского предопределил формирование базовых культурно-политических традиций, сложившихся в условиях ордынского господства на территории Владимирской земли, а затем и Московского княжества.
Помимо уже отмеченной выше традиции отношения князей к своей территории как к завоёванной и к своим подданным как к покорённому населению, следует назвать ещё одну тесно связанную с этим традицию. А именно, традицию «доноса в Орду» и «наведения татар на Русь» как инструмента достижения внутриполитических целей. Сам Александр наводил татар дважды - в 1252 году на Владимирскую землю и в 1257-59 гг. на Новгород, когда под угрозой татарского разорения заставил вольных новгородцев впустить в город ордынских «численников» (налоговых инспекторов) и начать выплачивать дань. Преемники Александра - его сыновья Дмитрий Переяславский и Андрей Городецкий, а также последующие великие владимирские князья (которыми, в дальнейшем, в основном, оказывались московские князья) широко пользовались обоими инструментами - и «доносом», и «наведением татар», борясь между собой, прежде всего, за право обладания ярлыком на Великое Владимирское княжение.
Таким образом, на территории Великого Владимирского княжения сформировалась традиция не борьбы с религиозно чуждыми захватчиками, а обратная традиция - использования русскими князьями чужеродных и иноверных поработителей для того, чтобы подавлять друг друга и добиваться у ордынских правителей тех или иных преференций, прежде всего - ярлыка на княжение. В итоге под влиянием монгольского владычества между русскими князьями и их подданными возникла совершенна иная, нежели раньше, хозяйско-холопская, рабская модель отношений. Она точно копировала рабскую систему взаимоотношения самих князей с монгольским начальством. В итоге русские князья оказывались «как бы сородичами» своих собственных подданных. В реальности они были своими лишь по языку и религии, но в политическом плане выступали по отношению к населению русских земель как жестокие колонизаторы. Этнополитическое отчуждение, существовавшее между властью и обществом еще со времен варяжского прихода на Русь (и лишь частично сгладившееся в период плюралистического развития домонгольской Руси, когда в ряде земель усилилась роль веча и договорных отношений с князьями), стало еще более резким и драматичным. (В будущем, с падением монгольского владычества это отчуждение не исчезло, поскольку великие московские князья политически отнюдь не «приблизились» к своим подданным, а еще более возвысились над ними, унаследовав всю полноту колониальной власти ордынских ханов).
Органичное «врастание» Северо-Восточной Руси в Орду привело к закреплению в её политической культуре уже упомянутой выше «легитимности ярлыка», привнесённой монголами. Особо активно этому способствовали случаи, когда татарские правители выдавали ярлыки в обход прежних древнерусских правовых традиций. Так, например, в 1263 г., после смерти Александра Невского, Великим князем Владимирским был назначен Ярослав Ярославич, хотя, согласно «лествичному праву», княжеский стол должен был достаться его старшему брату - Андрею. В 1317 г. Юрий Данилович Московский, женившийся на сестре хана Узбека Кончаке (в православии - Агафье), получил ярлык на Великое Владимирское княжение, хотя по «лествичным законам» вообще не мог претендовать на этот титул, так как его отец Даниил умер, не успев побывать великим князем. И таких примеров было множество на всём протяжении ордынского господства. Русские князья де-юре перестали быть собственниками своих княжений, превратившись в «держателей ханских ярлыков», фактически - ордынских наместников. Вся земля, находившаяся под их наместнической властью, а равно все её обитатели также превращались в собственность ордынского хана, лишённую каких бы то ни было неотъемлемых прав. Н. И. Костомаров так оценивал итог монгольского нашествия для подордынской Руси: «Теперь земля перестала быть самостоятельною единицею; место ее заступил князь; она спустилась до значения вещественной принадлежности» [21, c. 70]; «Исчезло чувство свободы, честь, сознание личного достоинства. Раболепство перед высшими, деспотизм над низшими стали качествами русской души» [21, c. 76].
Иными словами, после того, как Владимирская Русь стала де-факто частью Орды, ушли в прошлое все старые способы отстаивания своих прав. В спорных случаях князья бежали к ханам с жалобами друг на друга и с просьбами о даровании ярлыков. Именно это - получение властных полномочий не по праву, а по самодержавному произволу хана-царя - стало, в рамках русской политической культуры, символом, «знаком» легитимной, «настоящей» власти. Общество, усвоившее приверженность данному типу властной легитимности, в дальнейшем, в период, последовавший за освобождением от ордынского протектората, воспроизвело самодержавную модель власти, адаптировав её к менявшейся на протяжении веков конкретной политико-силовой конъюнктуре. Учитывая это, следует заключить, что московские князья, «вызрев» и окрепнув в недрах Орды, в конце концов, пришли на смену татарским «царям» в качестве полноценных субъектов самодержавной (силовой) легитимности. Сама система отношений между властью и обществом при этом осталась прежней - самодержавно-холопской, просто место прежнего самодержца - ордынского хана - занял московский великий князь. В свою очередь, московские бояре именно с этого момента (с 1480-х гг.) превратились в таких же холопов (политических слуг) великого князя, каким до этого был сам князь по отношению к ордынскому царю [4, c. 82]. Как отмечал в этой связи Н. М. Карамзин, именно в ордынский период московские князья, шаг за шагом «основали истинное самодержавие»: «что началось при Иоанне I, или Калите, то совершилось при Иоанне III <…>» [16, c. 22]. В свою очередь, все те, кто не имел непосредственного доступа к самодержцу, в рамках московской социальной иерархии оказывались стоящими ниже государевых холопов» и именовались «сиротами». К их числу относились все представители простонародья, включая лично несвободных слуг, находившихся в чьем-либо услужении («холопов низшего уровня»).
«Перехватив» в конце XV в. у татарских ханов силовую легитимность («легитимность ярлыка»), московские правители стали олицетворением той «настоящей власти», образ которой утвердился в ордынский период и главной характеристикой которой оказывалась способность в любой момент попрать любое право и любой «низовой» протест. «С падением монгольского владычества [великие] князья явились наследниками ханской власти, а следовательно, и тех прав, которые с нею соединялись», подчеркивал в этой связи А. Д. Градовский [5, c. 150].
Следует отметить, что социальный запрос на «настоящую власть» именно такого, самодержавного типа проявился в московском обществе практически сразу после достижения Москвой государственной независимости и нашёл яркое отражение в таких знаковых текстах, как «Сказание о Дракуле-Воеводе» и - позднее - «Сказание о Магмете-Салтане». Эти, а также некоторых другие трактаты конца XV - первой половины XVI вв. во многом предвосхитили - притом преподнеся их в позитивно-романтизированном ключе - тоталитарные эксцессы правления Ивана Грозного.
Иными словами, легитимная, то есть «настоящая» власть в сознании русского общества, вышедшего из недр Орды, оказывалась «грозной властью» (властью-террористом), при которой верховные правители, говоря словами Ивана Грозного: «А жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же есми были» [12, c. 26] («А жаловать своих холопов мы [всегда были] вольны, вольны были и казнить»). Как пояснил Иван IV - в том же в письме к Андрею Курбскому, в котором содержалась приведённая выше цитата, - только такую власть и следовало называть «самодержавной», ибо она держала («строила») себя сама, без какого бы то ни было участия со стороны подданных: «А Российское самодержавство изначала сами влад?ютъ своими государствы, а не боляре и велможи» [12, c. 16] («Российские самодержцы изначально сами владеют своим государством, а не бояре и вельможи»); «Како же и самодержецъ наречется, аще не самъ строит?» [12, c. 21] («Как же и самодержцем называться, если не самому править?»).
Таким образом, в основе российской политической культуры и возникшей на её базе политической системы изначально лежало сформировавшееся в ордынских недрах самодержавно-холопское двуединство, в рамках которого самодержец оказывался единственным политическим субъектом (тираном), а все остальные - являлись политическими объектами (рабами) разных уровней.
Идеальный, то есть «грозный» московско-русский правитель, согласно представлениям постордынского социума, мог - и должен был! - совершать любые насилия по отношению к своим подданным, ущемлять любые их права. Только так, по убеждению большинства, можно было утвердить в стране порядок, ибо никакой другой модели порядка подордынская Русь не знала на протяжении двух с лишним столетий и все домонгольские культурно-политические традиции в итоге оказывались безвозвратно утраченными.
Правда, у «идеального» самодержавного правителя имелось одно важное ограничение, которое также отразилось на страницах упомянутых трактатов: он обязан был быть православным и не имел права изменять православной вере. Приверженность самодержца православию оказывалась в глазах московских людей своего рода универсальной индульгенцией, оправдывавшей, в конечном счёте, любые злодеяния и жестокости грозного царя, наводящего в стране «порядок», или «тишину». Помимо этого, православная вера являлась единственным утешением, которое оставалось в удел самому рабскому социуму. Каждый холоп, даже стоящий в самом низу социальной пирамиды, мог чувствовать себя носителем единственно правильной, а значит и единственно спасительной веры. И если на земле ему было очень плохо, то он твёрдо знал: на небе он уж точно спасётся, а заодно возьмёт реванш у всех «еретиков» и «поганых», которые здесь, на земле, были зачастую более успешны, богаты и счастливы.
Итак, силовая (террористическая) легитимность самодержавной власти (а также всё, что было связано с её моральным оправданием), явилась первой важнейшей культурно-политической «скрепой», оставшейся России в наследство от ордынской эпохи. Правда, вряд ли стоит говорить об уникальности этого элемента русской политической культуры, поскольку концепт верховной власти, не зависящей от общества и имеющей право раздавать «подданным» как привилегии, так и наказания, лежит в основе любой авторитарной, а тем более, тоталитарной системы.
Уникальность русской политической культуры, также восходящая к ордынским истокам, заключается в ином. А именно, в том, что русская элита, включая княжескую власть, структурировалась внутри Орды как «рабская элита», или как «элита второго сорта». В этом заключалось отличие подордынской русской элиты от элит других авторитарных систем, включая систему самой Орды в её собственно татаро-монгольской части.
Что касается монголов, то они не были носителями рабской морали, хотя и обязаны были беспрекословно подчиняться императору или хану. У них издревле существовал своего рода «кодекс варварской чести», зафиксированный в «Ясе Чингисхана». С одной стороны, она предписывала очень жёсткие правила поведения и очень суровые наказания. Однако, с другой стороны, этот кодекс, во-первых, запрещал монголам становиться рабами, во-вторых, давал им ощущение превосходства - как единственно имеющих право на независимость - над остальными народами, а в-третьих, предусматривал необходимость избрания императора (хана), узаконивая институт курултая - своеобразного органа «степной демократии». Воспитанный на идеалах «Ясы» татарский воин обладал особой воинской моралью, которая предписывала ему сражаться, во-первых, умело и, во-вторых, самоотверженно. И потому вплоть до XVII века, пока у московских царей не появились не только европейские наёмники, но целые «полки иноземного строя», татарские отряды оставались наиболее надёжной и эффективной частью русской кавалерии. От русского дворянского ополчения (которое, как свидетельствовал Сигизмунд Герберштейн в первой половине XVI в., зачастую убегало с поля боя [3, c. 176]), татарская конница отличалась тем, что, как правило, держалась стойко и сражалась упорно.
В свою очередь, в отличие от ордынских татар (прежде всего, аристократов), участвовавших в избрании хана, его русские данники, включая князей, являлись исключительно ханскими (царскими) холопами. Самым знатным из них - князьям и митрополитам - выдавался ярлык, который в итоге вошёл в русский язык как обозначение инвентарной бирки, не содержащей в себе, как нетрудно понять, ничего почётного. Правда, в монгольской империи «ярлыками» назывались специальные грамоты, в которых перечислялись полномочия, делегируемые тому или иному должностному лицу. Собственно же «биркой» являлся знак ярлыка, именовавшийся китайским словом «пайцза» и представлявший собой продолговатую металлическую пластину с отверстием в верхней части, которую ханский холоп обязан был носить на себе - либо на шее, либо (что, вероятно, воспринималось как менее унизительное) на поясе. Должностное отличие такого рода не имело ничего общего с традиционной аристократической честью, в основе которой лежали, прежде всего, представления о личной независимости её обладателя.