Отсутствие у славян - в частности, восточных - развитого культа «героя-воина», подобного германскому, косвенно подтверждается данными археологии. Практически ни одного аутентичного металлического предмета, связанного с войной (оружия, амуниции и т.д.), в восточнославянских погребениях нет. Всё, что появится позднее, уже в древнерусский период, - мечи, железные наконечники копий, шлемы, каплевидные щиты, кольчуги и т.д., всё это будет варяжского происхождения. Границы расселения восточнославянских племён археологи определяют не по оригинальным застёжкам плаща воина - фибулам (как в случае с германскими племенами), а по женским украшениям - височным кольцам, которые (в отличие от оружия и военного снаряжения) у каждого восточнославянского племени были свои, аутентичные, отличные от соседей.
Учитывая отмеченные выше особенности военно-гражданской культуры славян, перед ними в эпоху Великого переселения народов и позднее де-факто стоял выбор: либо погибнуть в борьбе с более успешными в воинском деле и экспансивными соседями, либо адаптироваться к их господству. Славяне во многих случаях выбирали второе. Отсюда - огромное количество славян на невольничьих рынках раннего Средневековья (что и привело к появлению рабской «метонимии» общеславянского этнонима [28, c. 91, 94-95]). Отсюда же - и многочисленные примеры продолжительного существования древних славян под внешним гнётом.
Над различными славянскими племенами последовательно устанавливали контроль готы, гунны, болгары, авары, хазары, византийцы. Что касается восточных славян, то последними, кто успешно взял их под военно-политический протекторат, оказались варяги (норманны). Из конгломерата варяжских конунгств, располагавшихся на территории, заселённой восточными славянами и финно-уграми, на протяжении IX-X вв., в ходе непрерывного военно-дипломатического взаимодействия с соседями - прежде всего, с Хазарией и Византией, - оформилась древнерусская государственность [40, c. 14-104]. В её основу легли два привнесённых норманнами военно-политических фактора. Во-первых, способность варягов контролировать важнейшие торговые пути («из варяг в греки» и волжско-каспийский) и совершать при участии славян регулярные военные походы на византийские земли (Константин Багряднородный пишет о ежегодных таких экспедициях [20, c. 44-51]), что порой завершалось выгодными для Руси торговыми соглашениями. Во-вторых, наличие у норманнов (как и прочих германцев) правовой традиции, позволявшей устанавливать универсальные законы, не зависевшие от конкретных племенных обычаев и традиций. Эти правила («варварские правды») фиксировали за каждым человеком его т.н. своё право, которое гарантировало неприкосновенность его жизни, имущества и социального статуса [24, c. 29-31]. Данный тип правовой культуры позволял успешно создать государственность на полиэтнической (многоплеменной) основе. Это отложилось в русской исторической памяти в виде сказания о «призвании варягов», сумевших привнести порядок в земли конфликтовавших до той поры между собой славян и финно-угров.
Влияние указанных двух факторов, однако, со временем редуцировалось.
С одной стороны, торговые пути через территорию Руси потеряли свою значимость для большой международной торговли после того, как в конце XI в. крестоносцы проложили для европейского купечества более короткий доступ к восточным рынкам. Это привело к тому, что в течение первой половины XII в. сравнительно единое (хотя и весьма нестабильное) государственное образование с центром в Киеве распалось и границы новых государственно-правовых субъектов - княжеств и городских республик - отчасти вернулись к тем этноплеменным рубежам, которые существовали на момент прихода варягов.
С другой стороны, осевшие на территории Руси варяги, хотя и дали ей своё этническое имя (согласно одной из теорий, слово Русь является производной от финского обозначения шведов - ruotsi, восходящего, в свою очередь, к древнескандинавскому корню roюs-, связанному с понятием гребли [7, c. 14-15] и, возможно, являвшемуся одним из древних самоназваний скандинавов) были не очень многочисленны. В языковом и культурном отношениях они сравнительно быстро ославянились (хотя браки между Рюриковичами и представителями местного населения в Древней Руси и не практиковались). Этика древнерусской аристократии в итоге оказалась отличной от этики европейского средневекового рыцарства, восходившей, напомню, к началам «своего права», которые лежали в основе феномена «рыцарской чести», в свою очередь, ставшей культурно-политическим фундаментом всей системы феодализма [24, c. 24-37; 25, c. 1-24]. Феодальной лестницы, основной на «договорах всех со всеми», на Руси не возникло. Русская домонгольская история, особенно после того, как единое государство с центром в Киеве, исчезло, представляла собой историю усобиц, то есть бесконечных конфликтов «всех со всеми». В основе усобиц лежало то, что у каждого политического субъекта (прежде всего, князей, но также горожан и бояр) было собственное представление о том, на что он имеет право. Князья стремились руководствоваться либо «лествичным» правом (перенятым Рюриковичами от хазар), когда «стол» переходил по старшинству от брата к брату, а затем к племянникам, либо «салическим» правом, когда наследование шло по линии от отца к старшему сыну, либо действовали вообще поперёк династических традиций. То есть опирались или на вечевой выбор (как, например, Владимир Мономах, ставший киевским князем «в обход» своего кузена - Олега Святославича), или просто на военную силу (как поступали многие князья-изгои, «выпавшие» из династических раскладов). Горожане при этом, исходили из того, что у них также было право - собирать вече и приглашать того князя, который им по душе. Всё это в целом порождало обстановку перманентной военно-политической нестабильности. Н.И. Костомаров описал эту ситуацию так: «До сих пор в сознании русских для князей существовало два права -- происхождения и избрания, но оба эти права перепутались и разрушились <…>. Князья, мимо всякого старейшинства по рождению, добивались княжеских столов, а избрание перестало быть единодушным выбором всей земли и зависело от военной толпы -- от дружин, так что, в сущности, удерживалось еще только одно право -- право быть князьями на Руси лицам из Рюрикова дома; но какому князю где княжить, -- для того уже не существовало никакого другого права, кроме силы и удачи» [22, c. 46-47].
Несмотря на то, что вышеописанная политико-правовая среда была «заряжена на конфликт», в своей основе она всё же оставалась правовой, ибо покоилась на представлении о том, что какое-то право есть у всех конкурирующих субъектов, просто всякий раз возникал спор, какое из них «выше». Наиболее стабильные системы оформились там, где династический (наиболее конфликтный) компонент легитимности был полностью устранён и где политические системы стали базироваться на сугубо вечевой легитимности. Прежде всего, это республики Новгорода и Пскова, успешно просуществовавшие несколько столетий.
Вторжение монголов в середине XIII в. разрушило описанную выше культурно-политическую модель. Той части Руси, которую монголы взяли под непосредственный политический контроль, они навязали совершенно новый тип легитимности - неправовой, а именно, принцип «легитимности ярлыка», то есть легитимности не права, а силы. Такая легитимность утверждалась посредством завоевания и последующего наказания, разорения и уничтожения всех, кто пытался оказать завоевателю (впоследствии - правителю, хану-царю) сопротивление.
Утверждение этого нового типа легитимности произошло не сразу, и не во всех частях Древней Руси, как уже отмечалось выше, оно имело одинаковые последствия.
До Новгорода и Пскова, а также территории будущей Белоруссии монголы вообще не дошли, в итоге эти города и земли остались в стороне от пространства «ордынской легитимности».
«Будущие украинцы» - галичане, волынцы и другие обитатели южных восточнославянских земель, хотя и подверглись страшному Батыевому разорению 1240 года и впоследствии периодически признавали ордынский протекторат, за ярлыками в Орду практически не ездили (летопись зафиксировала всего три таких случая [45, c. 138-139]) и не прекращали попыток эмансипации от монгольского господства.
Поведение князей из Владимиро-Суздальской Руси оказалось принципиально иным. Только за первое десятилетие с того момента, как начался процесс выдачи ярлыков, князья северо-восточных земель не менее девятнадцати раз побывали в Сарае и Каракоруме [45, c. 138].
По сравнению с другими древнерусскими землями, Владимиро-Суздальская земля оказалась в наибольшей мере «готова» к тому, чтобы культурно-политически встроиться в «Орду». Сформировавшие в государственно-правовом отношении эту землю её первые князья - великие князья Владимирские Юрий Долгорукий и его сын Андрей Боголюбский - своей авторитарностью и склонностью к произволу заметно выделялись на фоне других русских князей той поры. Как отмечал в этой связи Карамзин, Юрий Долгорукий «не имел добродетелей великого отца» (то есть Владимира Мономаха), «не прославил себя в летописях ни одним подвигом великодушия, ни одним действием добросердечия <…>. Скромные Летописцы наши редко говорят о злых качествах Государей, усердно хваля добрые; но Георгий [Юрий], без сомнения, отличался первыми, когда, будучи сыном Князя столь любимого, не умел заслужить любви народной», «он играл святостию клятв и волновал изнуренную внутренними несогласиями Россию для выгод своего честолюбия» [17, c. 172]. «В лице князя Андрея великоросс впервые выступал на историческую сцену, и это выступление нельзя признать удачным», - писал о сыне Юрия Долгорукова Андрее Боголюбском В. О. Ключевский [19, c. 108], имея в виду тот факт, что именно Владимиро-Суздальская земля в наибольшей степени предвосхитила своими гражданско-политическими нравами и традициями будущую самодержавную Россию.
Помимо личных качеств правителей, сыграло роль также то обстоятельство, что население Владимирской земли в значительной массе состояло из переселенцев из южных княжеств, где в период усобиц было особенно неспокойно: там происходила перманентная борьба за великое Киевского княжение, там же Русь граничила со Степью, грозившей половецкими набегами: «Не всё в образе Андрея было случайным явлением, делом его личного характера, исключительного темперамента, - отмечал в этой связи Ключевский, - в <…> его политические понятия и правительственные привычки в значительной мере были воспитаны общественной средой, в которой он вырос и действовал. Это средой был пригород Владимир, где Андрей провёл большую половину своей жизни. Суздальские пригороды составляли тогда особый мир, созданный русской колонизацией, с отношениями и понятиями, каких не знали в старых областях Руси» [19, c. 108]. Удалённая от Степи Владимирская земля с сильной княжеской властью была для многих жителей беспокойного Юга привлекательной. Но, становясь новопоселенцами, мигранты одновременно попадали в личную зависимость от князя, поскольку не имели на новом месте социальных корней. Роль Великого Владимирского князя как всеобщего «благодетеля» (и одновременно тирана) в этой связи существенно возрастала, в том числе в глазах лично зависимых от него представителей аристократии - дворян-милостников. Именно во Владимирской земле сформировалась неизвестная другим древнерусским землям традиция показного «начальстволюбия», наглядно отразившаяся в литературном памятнике конца XII - начала XIII веков - «Молении Даниила Заточника», где автор страстно призывал князя не смотреть на него «как волк на ягненка», а смотреть «как мать на младенца», безудержно льстил, выклянчивал подачки и т.д. [26]. Правда, делал это всё на высочайшем художественном уровне.
Справедливости ради следует указать, что Северо-Восточная Русь в данную эпоху всё же продемонстрировала способность протестовать против великокняжеской тирании. Многие жители Владимиро-Суздальской земли (священники, представители боярства и др.) активно сопротивлялись церковным преобразованиям, начатым ростовским епископом Фёдором по инициативе Андрея Боголюбского, стремившегося к фактическому обособлению Ростовской епархии от Киевской митрополии, и в итоге князь отступил [22, c. 48-50; 18]. Вскоре после этого он был убит группой заговорщиков, которых поддержала значительная часть городского населения Владимира.
Также необходимо подчеркнуть, что абсолютную лояльность Орде Владимирская земля обнаружила не сразу. Так, по некоторым сведениям, Великий Владимирский князь Ярослав Всеволодович (так же, как и Великий князь Даниил Галицкий) вступил в переговоры с Папой на тему возможной помощи Запада в борьбе с монголами, за что и был отравлен в 1246 году в Каракоруме правительницей (хатун) Дорегене - матерью Гуюка, только что избранного великим ханом. Сын Ярослава - Андрей, также съездивший (вместе со старшим братом Александром) в Каракорум и получивший там ярлык на Великое Владимирское княжение, в дальнейшем стал помышлять о совместном с Даниилом Галицким выступлении против татар. Союз был скреплён браком Андрея с дочерью Даниила - Устиньей. Андрея поддержал младший брат - Тверской удельный князь Ярослав Ярославич.
Однако здесь в ход событий вмешался Александр Ярославич (впоследствии получивший прозвище Невский). По сути, именно он и предопределил весь последующий вектор русской истории, приведший в итоге к появлению государства к становлению русско-московской цивилизации по имени Россия.
Недовольный тем, что ярлык на более богатое и влиятельное Владимирское княжение достался не ему (как планировали он сам и «командировавший» его в Каракорум Батый), а его младшему брату (как решила противница Батыя - вдова Гуюка хатун Огул-Гаймыш), Александр дождался удобного момента (когда великим ханом стал союзник Батыя - Мункэ) и поспешил в 1252 г. в Орду, к сыну Батыя Сартаку с доносом на своего брата Андрея. Как свидетельствовала Иоакимовская летопись (ныне утраченная), Александр обвинил Андрея в том, что тот утаивает от хана часть таможенных сборов, но, как можно догадаться по дальнейшим событиями, главным было донесение о готовящемся Андреем и Ярославом в союзе с Даниилом Галицким общем выступлении русских князей против татар. В итоге на Владимирскую и Галицкую земли Батыем были посланы две карательные рати: во главе с Неврюем и Куремсой соответственно. Куремсу Даниил Галицкий разбил, и это доказывает, что сама идея борьбы Руси с монголами была в тот момент отнюдь не безнадежной. Однако на Северо-Востоке, где произошёл раскол и где Александр выступил против своих младших братьев, оказать Неврюевой рати успешный отпор не удалось. Монгольские каратели разбили войско мятежных князей, параллельно разгромив большое число городов и сёл. Иными словами, Александр Невский навёл на Русь татар, которые разорили территорию его собственного будущего великого княжения. С этого момента стала утверждаться традиция отношения русских князей к своей территории как к завоёванной, а к своим подданным - как к колониальным аборигенам, которых необходимо усмирять и устрашать во имя и от имени хана (чуть позже ордынских ханов на Руси станут именовать царями).