Цивилизация ресентимента. К постановке проблемы истоков русской политической культуры
Коцюбинский Даниил Александрович
Аннотация
Статья посвящена проблеме осмысления домонгольских и ордынских истоков русской политической культуры. Цель исследования - выявить ключевые культурно-политические элементы, заложившие основы российской цивилизации, и дать им общую характеристику. Методологической основой работы является цивилизационный подход и дискурсивный принцип изложения материала и получения выводов, также используются методологические установки исторической компаративистики, исторической антропологии, источниковедения, междисциплинарного подхода. В финале делается вывод о том, что, несмотря на наличие ряда домонгольских предпосылок, определяющим в процессе становления русской политической культуры явился ордынский период, в ходе которого она сформировалась как уникальная культура евразийского типа, включившая в свой состав три ключевых элемента: а) самодержавно-холопскую модель взаимоотношений власти и общества; б) «второсортность» как этическую основу поведения элит; в) ресентимент как фундамент национального самосознания.
The article is devoted to the problem of understanding the pre-Mongolian and Golden Horde origins of Russian political culture. The purpose of the study is to identify the key cultural and political elements that formed the foundations of Russian civilization and give them a general description. The methodological basis of the work is a civilizational approach and a discursive principle that allows for the presentation of the material as well as making conclusions. Methodological guidelines for historical comparative studies, historical anthropology, source study, and an interdisciplinary approach are also used. The final conclusion is that, despite the presence of a number of pre-Mongolian prerequisites, the Golden Horde period was the determining factor in the process of the formation of Russian political culture, during which it emerged as a unique culture of the Eurasian type, incorporating three key elements: a) autocratic-servile model of relations between government and society; b) “second-rate” as an ethical basis for the behavior of elites; c) ressentiment as the foundation of national identity.
Ключевые слова: Россия, политическая культура, цивилизация, самодержавно-холопская модель, монгольское завоевание, Орда, Александр Невский, ресентимент, рабская мораль, легитимность ярлыка, второсортная элита
Key words: Russia, political culture, civilization, autocratic-servile model, Mongolian conquest, Golden Horde, Alexander Nevsky, ressentiment, slave morality, Jarlig legitimacy, second-rate elite
Осмысление России в контексте её основных цивилизационных характеристик находится в центре научного обсуждений последних десятилетий. При этом сталкиваются различные подходы как к определению самого термина цивилизация [10, c. 177-180], так и к пониманию основных черт и степени самобытности российской цивилизации [27, c. 36], включая её политическую - «государственническую» - сердцевину. В частности, одни авторы полагают, что «при всем отличии отечественной истории она в общих чертах соответствует этапам развития других стран» [48, c. 16], другие оценивают её как часть, хотя и не лишённую ряда специфических черт, европейской цивилизации [11, c. 51], третьи исходят из того, что в российской цивилизации представлены как «западные» (нацеленные на модернизацию), так и «восточные» (сопротивляющиеся модернизации) начала [27, c. 44], четвертые убеждены в полной цивилизационной противоположности России - Западу («Главными чертами российской цивилизации, отличающими ее, прежде всего, от западной, являются преобладание духовно-нравственных приоритетов жизни над материальными, культ добролюбия и правдолюбия, нестяжательство, развитие самобытных форм трудового самоуправления, воплотившихся в общие и артели» [37, c. 4]). Таким образом, обсуждение данной совокупности проблем по-прежнему далеко от завершения и несвободно от дискуссионной оценочности, зачастую полярной.
В этой связи особенно актуальным представляется анализ русской политической культуры как фундамента российской политической истории и квинтэссенции российской цивилизации в целом («<…> цивилизация суть социальная упорядоченность, манифестацией которой является государство» [27, c. 36]). Несмотря на актуальность данной научной проблемы, единого описания феномена русской политической культуры, а также причин, обусловивших ее становление, в современном научном дискурсе на сегодня, впрочем, также нет [38; 48, c. 16-19; 44, c. 90-101; 43, c. 171-175]. Как следует предположить, одной из причин, препятствующих выработке целостного описания феномена русской политической культуры в контексте всей многовековой истории российской цивилизации является недостаток работ, посвящённым истокам становления данного феномена. Корни современной русской политической культуры исследователи зачастую склонны видеть по преимуществу в недавнем советском прошлом [8]. При этом недостаточно исследованной остается роль исторически более глубоких культурно-политических пластов, в том числе домонгольских и ордынских, повлиявших на развитие московского, а впоследствии российского цивилизационного проекта.
Таким образом, объектом исследования в рамках настоящей статьи является специфика русской политической культуры как фундамента российского политико-цивилизационного проекта. Предметом - истоки и становление базовых черт русской политической культуры.
Вопрос о базовых характеристиках русской политической культуры, (с поправкой на терминологические особенности, присущие разным научным эпохам и школам), а также русской государственности в целом находится в центре научного обсуждения, как минимум, с начала XIX в. и по сей день. Практически с самого начала в центре обсуждения оказалась проблема самодержавно-холопской природы российской цивилизации, отличная от европейской, в своей основе - договорно-правовой. Стоит особо отметить, что в развитии данного историографического дискурса на протяжении истекших столетий приняли авторы, придерживавшиеся самых различных идейно-политических убеждений и научно-методологических подходов.
Согласно Н.М. Карамзину, вся русская история неопровержимо доказывала тот факт, что Россия могла существовать только в условиях самодержавия, которое Карамзин в этой связи оценивал сугубо позитивно: «Самодержавие есть палладиум России; целость его необходима для ее счастья <…>» [16, c. 105]. При этом самодержавие, то есть политическое рабство, было, с точки зрения Карамзина, несовместимого не только с политической, но и с гражданской свободой: «<…> рабство политическое не совместно с гражданскою вольностью» [16, c. 22], гражданских прав «в истинном смысле, не бывало и нет в России» [16, c. 91]. О рабской сущности российской государственности, хотя и с иными оценочными коннотациями, писал и идейный оппонент Карамзина - М. М. Сперанский: «…я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только в отношении ко вторым, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов» [42, c. 43]. О том же рассуждают, спустя два столетия, и современные авторы, среди которых, в частности, распространился термин «русская матрица» [35; 9, c. 67-76], призванный обозначить специфику, отличающую Россию от других цивилизаций, в первую очередь, от Запада: «Самодержавие, которое можно назвать символом московской модели, резко отличалось от сложившегося в тот же период феодализма Западной Европы, который был в значительной степени договорным и основанным на правах» [47, c. 182].
Начиная с XIX в., в фокусе исторических дискуссий оказалась и в дальнейшем продолжала оставаться проблема домонгольских и в особенности ордынских предпосылок развития России как цивилизации вышеупомянутого самодержавно-холопского типа. Об ордынском факторе становления российской государственности, давая ему различные политические оценки, писали, в частности, Н. М. Карамзин, А. Ф. Рихтер, А. Д. Градовский, Н. И. Костомаров и др. [23, c. 35-42; 32]. В следующем столетии тему ордынских корней российской политической истории активно развивали представители «евразийства»: С. Н. Трубецкой, П. П. Сувчинский, П. Н. Савицкий [14], Г. В. Вернадский [2], Л. Н. Гумилёв [6] и др. Данного сюжета касались также западные авторы: Р. Пайпс [32], Д. Островски [54], Р. Гальперин [51] и др. «Теория ордынского начала Московии, известна давно, но последнее время набирает популярность» [9, c. 70]. На домонгольские и ордынские предпосылки становления российской государственности указывают в своих работах авторы, придерживающиеся различных, зачастую полярных идеологических установок: Ю. С. Пивоваров [34], А. И. Фурсов [33, c. 37-48], И. М. Клямкин, А. С. Ахиезер, И. Г. Яковенко [1], А. А. Пилипенко [35], Ю. Н. Афанасьев [41], С. М. Сергеев [39] Р. М. Нуреев, Ю. В. Латов [31, c. 54-55], В. Кантор [15, c. 125-126] и др. При этом, начиная с работ теоретиков евразийства, в историографии укрепилось понимание того факта, что непосредственным цивилизационным стартом России явился период ордынского господства, а не предшествовавший период домонгольской Руси [11, c. 51]. Так, С. Хедлунд пишет, говоря о России, «о зарождении в XIV и XV вв. институциональной матрицы, совсем не похожей на матрицы, развивавшиеся в других странах Европы» [47, c. 174].
Переходя к рассмотрению проблемы истоков русской политической культуры, следует сразу отметить, что, в отличие от Европы, цивилизационной основной которой, начиная с эпохи Средневековья, являлась «свобода как право, дающее определенные социальные гарантии неприкосновенности личности, ее статуса и собственности» [24, c. 37], русская цивилизация, начиная с момента её становления в период Орды, основывалась на прямо противоположном. А именно, на торжестве силы над слабостью, где право являлось не самостоятельной ценностью, но лишь инструментом, которым манипулировала сильная сторона, каковой в большинстве случаев являлась верховная власть или её агенты. Иными словами, право действовало лишь тогда, когда это было выгодно авторитарной силе. В первую очередь - самодержавной власти. Когда же право вступало в противоречие с интересами этой власти, оно переставало действовать. Таким образом, права в его европейском понимании в России исторически никогда не существовало. И это - своего рода фундамент российской цивилизации. А. И Фурсов и С. М. Сергеев в этой связи говорят об «автосубъектной» и «надзаконной» российской власти [46; 39, c. 14]. Характерно, что именно периоды максимального правового беспредела со стороны власти, связанные с именами таких правителей, как Иван Грозный, Пётр I и Сталин, которые проводили политику масштабного государственного террора, вошли в русскую культурно-историческую память как периоды наивысшего державного взлёта [23, c. 40]. Именно эти лидеры стали персонифицированными олицетворениями трёх эпох российской истории: царской, императорской и советской.
Возникает закономерный вопрос: почему в России сложилась именно такая, самодержавно-холопская, модель отношений власти и общества, и какую роль в становлении этого феномена сыграли события и факторы домонгольского и ордынского отрезков русской истории?
Российская политическая цивилизация структурировалась в течение продолжительного времени, включившего в себя ряд этапов. Ключевым из них стало монгольское вторжение и его ближайшие культурно-политическое последствия: «Мы наследники Золотой орды», - отмечает в этой связи Ю. С. Пивоваров [34]. Следует, однако, отметить, что последствия данного вторжения в разных частях бывшей домонгольской Руси сказались по-разному. На одни территории Древней Руси (Северо-Восток) монгольское политическое влияние наложилось в целом успешно и до известной степени органично (это не означало, что данный процесс происходил без крови и насилия), в других (Юго-Запад) встретило упорное и продолжительное сопротивление, третьи (Северо-Запад и Запад) практически не задело (эти земли уже позже были захвачены Москвой, присоединены к постордынскому пространству и цивилизационно перемолоты).
В целом, однако, следует подчеркнуть, что в основе культурно-политического влияния, которое смогли оказать монголы на значительную часть Древней Руси, отчасти лежала исходная военно-политическая уязвимость славян, проявившаяся ещё в домонгольский и догосударственный периоды их истории. самодержавный российский власть цивилизация
Уже одни из самых ранних - византийские - описания древних славян отмечают ряд особенностей их этнического характера, которые определяли их внутренние отношения, а также взаимодействие с внешними силами.
С одной стороны, византийские авторы отмечали свободолюбие славян: «Племена склавов и антов [западных и восточных славян, -- Д. К.] одинаковы и по образу жизни, и по нравам; будучи свободолюбивыми, они никоим образом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в собственной земле» [36, c. 189].
С другой стороны, в эти же самые века в греческом языке, а затем в латыни и других европейских языках появилось образованное от греческого уклбвзн?т (славянин) обозначение раба: уклЬвпт (склавос) [49; 52, c. 129-135], sclavus, slave, esclavo, etc. [53].
Причиной этого видимого парадокса являлось то, что, наряду с исходным свободолюбием, славянам, согласно наблюдениями тех же византийцев, были присущи качества, позволявшие внешним силам порабощать славян и политически доминировать над ними.
Во-первых, славяне демонстрировали неумение эффективно самоорганизовываться и неспособность к установлению прочных договорных отношений: «<…> у них много вождей, которые не согласны друг с другом» [36, c. 193]; «Они вообще вероломны и ненадежны в соглашениях, уступая скорее страху нежели дарам. Так как у них господствуют различные мнения, они либо не приходят к согласию, либо даже если и соглашаются, то решенное тотчас же нарушают другие, поскольку все думают противоположное друг другу и ни один не желает уступить другому» [36, с. 191].
Во-вторых, славяне, хотя и стремились осуществлять вооружённые набеги (в частности, на Византию), не обладали достаточным уровнем воинской доблести. Готский историк Иордан называл славян (которые, по его словам, были известны «известны под тремя именами: венетов, антов, склавенов» и происходили «от одного корня» [13, c.84]) «достойными презрения из-за [слабости их] оружия» и могущественными лишь «благодаря своей многочисленности», и то лишь до тех пор, пока не встретят более воинственного противника, например, такого, как германское племя ост-готов: «<…> ничего не стоит великое число негодных для войны, особенно в том случае, когда и бог попускает и множество вооруженных подступает <…> Хотя теперь, по грехам нашим, они свирепствуют повсеместно, но тогда все они подчинились власти Германариха» [13, c. 83]. Оружие славян, по свидетельству Маврикия, было исключительно деревянным и не рассчитанным на ближний бой: легкие дротики, луки с отравленными стрелами, тяжёлые оборонительные щиты [36, c. 190]. Лобовым массированным столкновениям славяне предпочитали нападения из засады и прочие воинские хитрости: «Ведя разбойную жизнь, они предпочитают совершать нападения на своих врагов в местах лесистых, узких и обрывистых. С выгодой для себя пользуются засадами, внезапными нападениями и хитростями, ночью и днем, выдумывая многочисленные уловки». В частности, «мужественно выдерживают пребывание в воде, так что часто некоторые из них, оставшиеся дома и внезапно застигнутые опасностью, погружаются глубоко в воду, держа во рту изготовленные для этого длинные тростинки, целиком выдолбленные и достигающие поверхности воды; лежа навзничь на глубине, они дышат через них и выдерживают много часов, так что не возникает на их счет никакого подозрения» [36, c. 190]; «<…> нередко, неся добычу, они, пренебрегая ею при малейшей тревоге, убегают в леса, а когда нападающие сгрудятся вокруг добычи, они, набросившись, без труда причиняют им вред» [36, c. 191]. Выходя на поле битвы, славяне стремились напугать противника громким кличем, а если это не удавалось, обращались в бегство» [36, 191].