ния консенсуса) решение остается принципиально погрешимым, требующим последующей корректировки и перерешаемости. Таким образом, делиберативная (т. е. ориентированная на обсуждение) теория демократии не может застраховать нас от ошибок, но это именно демократия, которая идет гораздо дальше элитарных теорий или полиархии Р. Даля (1916—1990), где народу отводится лишь роль контроля (не уточняя, как он возможен в условиях отсутствия специальных знаний у большинства населения) над государственной властью.
При всей привлекательности коммуникативной теории демократии нельзя не отметить ее слабые стороны. Прежде всего это недостаточная проработанность институционализации принимаемых решений. Сегодня, когда течение «социального времени» чрезвычайно ускорилось, политическое решение в условиях цейтнота не может быть отложено до нахождения консенсуса свободной общественностью в дискурсе. С другой стороны, эта концепция не принимает во внимание фактическую отчужденность большей части населения земного шара от политики, когда активность населения проявляется лишь на избирательных участках один раз в четыре года. Поэтому предположить достижение консенсуса участниками дискурса можно, но как обеспечить легитимность принимаемых решений в масштабах всего общества? Наконец, коммуникативная теория не страхует нас от неверного решения, которое в современных условиях может иметь необратимые последствия.
Таким образом, можно констатировать, что при отсутствии теоретического и практического обоснования такого управления антиномия необходимости его усиления в глобальном масштабе сохраняется и вряд ли в ближайшей перспективе может быть преодолена.
Более конкретную теорию демократии, называемую сообщественной, предложил американский политолог А. Лейпхарт. Ее суть состоит в конкретных четырех процедурах, позволяющих достигать в современных многосоставных обществах (в обществах, состоящих из конфликтующих сегментов) консенсус в конфликтных ситуациях:
1)«большая коалиция» — за «круглый стол» переговоров необходимо посадить представителей наиболее влиятельных конфликтующих сегментов;
2)решения «большая коалиция» принимает только абсолютным большинством голосов, чем обеспечивается их легитимность;
80
3)в правительстве страны конфликтующие сегменты должны быть представлены пропорционально их «весу»;
4)конфликтующим сегментам должна быть предоставлена широкая автономия.
Перечисленные процедуры-принципы широко применяются в современной политической практике, хотя они и не лишены недостатков, на которые указывает сам Лейпхарт:
1)не всегда можно найти наиболее конфликтующие сегменты, выявить их лидеров и посадить за стол переговоров;
2)отлагательное вето может вообще застопорить процесс принятия решений;
3)принцип пропорциональности противоречит принципу компетентности;
4)предоставление широкой автономии (особенно политической) конфликтующим сегментам чревато распадом государства.
Следует отметить, что, несмотря на недостатки, ничего лучшего политическая наука пока не выработала.
7.3. Феноменология и герменевтика права
Современная феноменология — это прежде всего социологическая феноменология, опирающаяся на труды М. Вебера, позднего Э. Гуссерля (1859—1938), работы А. Шюца (1899— 1959) и Г. Гарфинкеля (1917—2011). Отличие социального мира от мира животных феноменология видит в сознании, которое формирует мир человеческих значений — качественное своеобразие социального. Человеческие значения возникают в обыденной жизни людей. Именно обыденный мир — главный объект изучения феноменологической социологии. Обыденность формирует, в том числе, и значение права, которое возникает и живет в повседневности, проявляясь в обычаях, традициях, здравых суждениях, в правосознании (прежде всего в коллективном бессознательном).
Представители социологической феноменологии акцентируют особое внимание на характеристике социального института, его формировании из обыденного жизненного мира и реализации в нем же. Эти характеристики (аспекты) формирования и реализации социальных институтов, вследствие гомогенности жизненного мира, едины для всех (любых) социальных институтов. И сами «рецепты» — правила исполнения типизированных ролей в типичных ситуациях, имеющих юридические последствия (например, правила подачи заявления, общения с начальником, полицейским и т. д.), содержательно ничем не отличаются от характе-
81
ристики остальных социальных типизаций (и ролей, и ситуаций, и соединения в процессе выработки этих типизаций индивидуального и социального опыта — запаса знаний, и т. д.).
Как видим, социолого-феноменологическая перспектива юриспруденции обещает очень многое (к изложенному можно добавить проблемы реализации права и правоприменения, правонарушения и юридической ответственности и многие другие). Но в то же время у этих теоретических построений можно обнаружить и несколько серьезных недостатков.
Во-первых, акцент на обыденный жизненный мир не учитывает влияние на формирование права «высокой» культуры, которая во многом формирует общественное мнение, обеспечивает процесс легитимации и т. д. Работы генетического структурализма — школы П. Бурдье — гораздо более предпочтительны в этом смысле.
Во-вторых, и это более важно, достаточно ли признания како- го-либо правила поведения в качестве нормы права, даже если это взаимное признание (социальное, т. е. касающееся в перспективе всех членов общества) и обязывание? Сегодня общественное сознание меняется с поразительной быстротой, и то, что признавалось вчера, отвергается сегодня. Признание — важный, но явно недостаточный критерий права, так как в нем отсутствует проверка на обоснованность.
В-третьих, достаточно проблематично достижение всеобщего признания какого-либо правила поведения населением в условиях современного мультикультурного общества. Социологическая феноменология ответа на вопрос о возможности достижения такого универсального консенсуса не дает.
Главное значение философской феноменологии права — ее акцент на поиске трансцендентального основания права, не просто того общего, что есть у всех правовых явлений, а их универсального генетического принципа, порождающего все возможные единичные проявления права. Конкретизируется (в определенном смысле — обнаруживается) это трансцендентальное начало через раскрытие имманентного, обмиршленного в праве. Тут очень важные аспекты раскрывает (демонстрирует) социологическая феноменология права, которая показывает, что право и все правовые институты характеризуются двойственной (тройственной, многогранной) природой: они суть результат действия («первого») человека, его институционализации, седиментации и объективации в соответствующей форме (в результате чего формируется представление о праве как о независимой от индивидов ре-
82
альности), функционируют через воспроизводство «вторичными» (уже не порождающими, а воспроизводящими) действиями людей, благодаря чему осуществляется их легитимация и трансляция последующим поколениям. Все это осознается — в той или иной степени воспринимается в сознании — как на индивидуальном, так и на групповом и общественном (и даже общечеловеческом) уровнях правосознания.
Таким образом, феноменология права сегодня близка социологии права и психологической теории права. Право — это то, что люди считают правом, и это не тавтология. Не следует думать, что право для феноменологов — чисто субъективный феномен; право, как и весь мир человеческих значений, объективно, и каждый человек вынужден согласовывать свое поведение, свои представления с господствующими в этом обществе надындивидуальными ценностями, значениями. Но в то же время право и другие социальные институты для представителей феноменологии не выступают чем-то неизменным, а зависят от их интерпретации людьми.
Герменевтика — это учение об интерпретации текстов, под которыми понимается и музыка, и архитектура, и человек, и его поступки и т. п. В XX в. герменевтика усилиями М. Хайдеггера
(1889—1976), Г. Гадамера (1900—2002) и П. Рикёра (1913—2005)
становится одним из влиятельных направлений в современной философии. Основные посылки герменевтики сходны с феноменологией: и та, и другая ищет способы проникновения в сущность социального. Методы естественных наук здесь не пригодны — они нивелируют субъективность, индивидуальность, без чего невозможен гуманитарный подход к социальному.
Социальные науки должны не объяснять, а понимать. Все социальные явления, в том числе и право, конституируются в акте понимания (близко к феноменологическому возникновению значения). Понимание артикулируется в языке. Поэтому герменевтика близка к лингвистике.
Таким образом, во взглядах на природу права герменевтика весьма близка к феноменологии. Но метод проникновения в природу права у них несколько отличается: у феноменологии это проникновение в обыденный мир человека; у герменевтики — интерпретация, толкование права. Для этого используются исторический подход, метод вживания, схватывания реального положения вещей и представлений интерпретируемого субъекта (например, создателей Кодекса Наполеона), метод диалога. При этом любая интерпретация, в результате которой добывается но-
83
вое знание о праве, предполагает предзнание. В этом суть герменевтического круга: получение знаний невозможно без предварительного знания. И тут герменевтика в определенном смысле выступает моментом диалектики (метода восхождения от конкретного — чувственно данного — к абстрактному, и от него — к конкретному во всей его полноте).
Многие сторонники герменевтики подходят к этой доктрине исключительно инструментально — как к методике толкования текстов, не связывая с проблемами бытия, смысла жизни и другими метафизическими проблемами. Такое видение герменевтики достаточно распространено в юриспруденции. Среди представителей этого подхода необходимо выделить итальянского философа и юриста Э. Бетти (1823—1892). Задача интерпретации, по его мнению, состоит в объективации духа, когда внешние формы выступают в некотором смысле посланием, которое подлежит расшифрованию, т. е. переходят в субъективность интерпретатора.
Необходимо заметить, что Бетти не впадает в объективизм, а пытается показать соотносимость объективности и субъективности в мире текстов (преимущественно исторических источников). Сам этот источник — дух, объективированный в смысловых формах. Он противостоит интерпретатору как некоторое устойчивое инобытие. Процесс интерпретации напоминает процесс познания (но не тождествен ему): речь идет о том, чтобы узнать в объективациях одушевлявшую их мысль, а не исследование законов развития объекта. Для того чтобы такое объективносубъективное (объективное — соответствующее смыслу источника) понимание было возможно, Бетти формулирует герменевтические каноны, которые, по его мнению, активно используются в юриспруденции. 1. Канон имманентности герменевтического масштаба, т. е. требование соответствия герменевтической реконструкции точке зрения автора. Другими словами, это требование исходить из духа, объективированного в соответствующем источнике. 2. Канон тотальности и смысловой связанности герменевтического исследования. Это правило, идущее от филосо-
фии Ф. Шлейермахера. Оно состоит в том, что единство целого проявляется через отдельные части, а смысл отдельных частей проясняется через единство целого. Тем самым вводится принцип герменевтического круга (он может быть разрешен следующим образом: до расчленения целого на части и их подробного исследования должна уже существовать гипотеза о смысле целого, первое впечатление, полученное по аналогии или ассоциации).
84