Следы еще одного троянца -- Антенора, «Приамова брата» -- Шишков обнаруживает в Падуе: «В Падуе остановились только на короткое время. Город сей построил Антенор, Приамов брат; он по разорении Трои, переплыв Иллирийское море, пристал здесь и поселился с своими троянцами» [Шишков, 1834, с. 105]. Троянская история в контексте «Записок» Шишкова выполняет роль некой константы -- безусловной и абсолютной точкой отсчета. В той же степени, что и легендарный город, Шишкова заинтересовала Венеция -- единственный из посещенных им во время сухопутного путешествия по Италии городов, о котором он пишет подробно и с нескрываемым восхищением, дважды употребляя эпитет «чудный город». Говоря о других посещенных им городах, Шишков предпочитает описывать, скорее, свое в них времяпрепровождение, объясняя это отчасти тем, что предоставляет это искуснейшим моего перьям, изобразившим уже оные во многих повествованиях и путешествиях [Шишков, 1834, с. 91]. Таким образом, Венеция -- чудный город, о котором можно сказать, что он лежит ни на земле, ни на море [Шишков, 1834, с. 106] -- оказывается самым значительным «случаем» путешествия Шишкова по Италии. Возможно, поэтому он утверждает, что основателем Венеции является троянец Эней, хотя о том, что именно Эней явился основателем Венеции, в поэме Вергилия не говорится. Венеция, как и Падуя, оказываются, таким образом, для Шишкова частью троянской истории и основой античного кода, при помощи которого автор-мемуарист выстраивает пространство своего путешествия-путеплавания.
Греческо-византийская доминанта античного кода «Записок» А.С. Шишкова
Отсылы к Гомеру в «Записках о путеплавании» гораздо точнее и обширнее упоминаний поэмы Вергилия, что, возможно, говорит о большей значимости для Шишкова именно греческого, осмысляемого через произведения Гомера, контекста. А. Балдин, описывая в своей книге реальные и вымышленные путешествия русских писателей, уделяет некоторое внимание и адмиралу Шишкову. В его рассуждениях мы находим отчасти объяснение обнаруживаемому в «Записках о путеплавании» тяготении их автора к гомеровским сюжетам. По мнению А. Балдина, именно Греция во времена атичности и позже -- во времена Византийской империи -- задает определенный «ментальный вектор» не только этому конкретному путешествию-путеплаванию Шишкова, но его мировоззрению в целом, что отразится позже в знаменитом противостоянии архаистов и новаторов, шишковистов и карамзинистов. Во время же путеплавания Шишкова 1776--1778 гг., описанного им в автобиографических «Записках», считает А. Балдин, «наиболее ярки оказались его впечатления на заключительном отрезке пути -- Ионическое и Эгейское моря, поход вокруг Греции, находившейся под властью турок. <...> Шишков хорошо различал за видимостью современной плененной турками Греции -- Второй Рим, пусть сохранившийся в обломках, зато обладающий всеми признаками святости. Тот Второй Рим, тот мир был настоящим <...> и за него шла вечная война» [Балдин, 2009, с. 147--148]. «Вселенская война» за Второй Рим, за Царьград, общекультурная память о временах великих «Греческих Царей» [Шишков, 1834, с. 31], может, как нам кажется, служить объяснением того, что античный код «Записок» Шишкова, безусловно, имеет греческую доминанту. Византия и античная Греция составляют в мемуарном травелоге Шишкова единое целое, потому что, судя по «Запискам о путеплавании», времена Древней Греции и времена Византийской империи образуют единый образ безвозвратно утраченного прошлого. Царьград-Константинополь так же недостижим, как и легендарная Троя. Подтверждением единства древнегреческого и византийского контекстов становится отчасти и тот факт, что Константинополь назван в «Записках» древней Греческих царей столицей, а сама номинация Греческие цари в другом, процитированном выше, месте шишковского травелога объединяет имена Агамемнона, Менелая, Улисса, Ахилла и других героев «Илиады». С одинаковым сожалением пишет Шишков о «славном в древние времена городе Афины, который ныне знаменит токмо развалинами своими» [Шишков, 1834, с. 28], и о «великолепном храме, что был некогда церковию святыя Софии, а ныне стал мечетью» [Шишков, 1834, с. 49]. Почти элегической печалью проникнуты строки «Записок», в которых говорится о неудавшемся Греческом проекте Екатерины II: «Екатерина Великая ослабила исполинскую силу Магометанской Порты, назвала внука своего Константином и обучала его греческому языку, дабы некогда, по освобождении Греции из оков магометанства, соделать его царствующим в Константинополе. Она имела на то свои виды, которые после ней с течением времени и при переменах политических в Европе обстоятельств изменились и приняли иное направление» [Шишков, 1834, с. 49]. Античный код «Записок адмирала А. С. Шишкова», таким образом, вбирает в себя собственно древнегреческую и древнеримскую составляющие, дополненные константинопольским кодом. И если размышления об освобождении Греции и несостоявшихся планах Екатерины II задают, по опредению А. Балдина, «ментальный вектор» путеплаванию будущего адмирала (Кронштадт -- Константинополь, Россия -- Византия), то произведения античных авторов выполняют в «Записках» Шишкова, кроме всего прочего, функцию маркеров географического пространства. Важным представляется и то, что именно «Илиада» и «Одиссея» образуют своего рода текст-карту, определяя не только точку видения и описания автороммемуаристом собственно географического пространства, но, что представляется все же наиболее существенным, и видение мира и определение своего в нем места. Причем «Одиссея» в меньшей степени. Всего пару раз Шишков использует отсылы к «Одиссее»: Подходя уже к Сицилии, где древние стихотворцы напугали нас Скиллами и Харибдами, ветер сделался довольно свеж и нам попутной [Шишков, 1834, с. 22]; Знаменитая гора Этна во всем величестве своем предстала перед нами, вознося вершину свою превыше облаков. Воображение представляло нам стучаших в ней по наковальне тяжелыми молотами Циклопов [Шишков, 1834, с. 25]. В обоих указанных случаях образы из «Одиссеи» выполняют, помимо пространственно-идентифицируещей, и сугубо литературную функцию -- создание в автобиографических записках атмосферы опасного приключения. Так, упоминание Скиллы и Харибды предшествует уже процитированному выше фрагменту о чуть было не ставшем трагическим случае около Сицилии, а зарисовка, посвященная Этне, следует как раз после этого эпизода. Таким образом, создается своего рода композиционное обрамление одного из опаснейших моментов плавания.
«Илиада» же, в отличие от «Одиссеи», словно предоставляет Шишкову оптику, при помощи которой он окончательно опознает чужое, запредельное, пространство как свое*. Но дело, как нам представляется, даже не в маркировании окружающего пространства и расставлении определенных «вех» узнавания. Для автора «Записок о путеплавании» даже сюжет описанной Гомером троянской войны словно накладывается на ту ситуацию, в которой находится он сам: Я спешил съехать на берег, дабы побывать в том месте, откуда некогда Агамемнон, Ахилл, Улисс, Менелай и другие Греческие цари, готовились со флотом идти на противулежащий верстах в двадцати берег, на котором стояла славная Троя [Шишков, 1834, с. 51]. Корабли ахейцев, как и небольшая русская эскадра под командованием Т. Г. Козлянинова, отправились в плавание к иным берегам с целью восстановить справедливость, защитить поруганную честь и отомстить обидчику, пренебрегшему законами гостеприимства. Расстояние, которое преодолели русские корабли, несопоставимо эпичнее упомянутых Шишковым «двадцати верст», которые пересекли корабли ахейцев. Сама экспедиция, в которой участвует Шишков в чине мичмана, оказывается подобна описанной в «Илиаде» ситуации с троянским конем: русские военные корабли под видом купеческих должны пройти мимо турок в Черное море, убедив их в искренности своих намерений. Шишков так объясняет цель кампании: Намерение состояло в том, чтобы сии три фрегата провести в Черное море, где в них настояла надобность; но надлежало провести их под видом торговых судов под купеческими флагами; ибо, по договорам с турками, они обязаны были пропускать чрез Константинопольский пролив купеческие только, а не военные суда [Шишков, 1834, с. 51]. Когда же французы, пытаясь разоблачить планы русских, «внушили туркам подозрение», что суда, ведомые ими в Черное море именно военные, а не торговые, Шишков совершенно искренне негодует на такое вероломство европейцев. В контексте общей (античной) истории Европы французы -- почти соотечественники. Поэтому Шишков так возмущен и действиями французов, оскверняющих христианские святыни: Мы видели также несколько новейших Греческих часовен с написанными на стенах их изображениями святых и не могли надивиться буйству и злочестию безбожных французов, которые, заходя иногда в сей порт, не оставили ни одной часовни без того, чтоб не обезобразить лица святых, и не начертать везде насмешливых и ругательных подписей. Удивительно до какой злобы и неистовства доводит развращение нравов! [Шишков, 1834, с. 29]. В контексте усвоенной вполне уже русской культурой мыслью о близости России и Европы, об общем истоке всех европейских культур -- античности -- поведение французов -- «своих», европейцев и христиан -- особенно поражает Шишкова. Исконные враги, захватчики и разрушители греческо-византийского мира турки противопоставляются французам: Пусть бы сами они утопали в безверии, но зачем же вероисповедание других, подобных себе христиан, ненавидеть? Для чего турки не обезобразили сих часовен? [Шишков, 1834, с. 29]. Захватившие Святую Софию турки превратили ее из храма христианского в святыню мусульманской религии, но не покусились при этом на сакральность этого места. Христиане французы поступили не только вероломно по отношению к конкретной экспедиции русских, но и кощунственно по отношению к христианским реликвиям. В силу этого в «Записках» Шишкова прослеживается несоизмеримо больше уважения к туркам, нежели к европейцам. Греческо-византийский античный код участвует, таким образом, и в выстраивании своеобразной геополитической карты.
Поиски следов древней цивилизации занимают Шишкова каждый раз, когда ему удается высадиться в том или ином месте на греческий берег. Это стремление носит в «Записках» характер личностный. Однако сверхличное -- предписания воинского долга -- каждый раз оказывается сильнее: Мы воспламенились снова желанием увидеть Афины и как оныя уже были от нас не далее пятнадцати верст, то мы не смотря на великую нашу усталость, решили идти туда пешком <...> но едва только успели взойти на первую гору, как услышали пушечный выстрел и увидели на фрегате нашем марсель-лось (знак снимания с якоря). Таким образом, оставя все наши мечты об Афинах, принуждены мы были, на жалея ног, бежать к своим фрегатам и <...> ступили под паруса [Шишков, 1834, с. 30]. Посетить Афины Шишкову так и не удалось, но Стамбул-Константинополь и легендарные земли Трои он увидел.
Желание побывать в местах, ставших колыбелью европейской истории, не может быть объяснено, как мы видели ранее, простым любопытством туриста. Это для Шишкова, скорее, необходимость определения оптики, при помощи которой можно определить угол и направление видения мира прежнего и мира современного. Мы не можем с полной уверенностью говорить о том, когда именно у Шишкова возникают античные ассоциации -- непосредственно во время описываемых событий или позже, когда он готовит «Записки» к публикации. Однако совершенно очевидным представляется то, что обращения к античности в тексте выполняют роль кода, при помощи которого Шишковым не только объясняется, но и моделируется мир, определяются точки отсчета и выстраивается система ценностей.
античный код мемуарный шишков
Источники
Шишков А. С. Записки адмирала А. С. Шишкова, веденные им во время путеплавания его из Кронштадта в Константинополь / А. С. Шишков. -- Санктпетербург: Типография Императорской Российской Академии, 1834. -- 117 с.
Литература
1. Балдин А. Н. Протяжение точки: литературные путешествия: Карамзин и Пушкин / А. Н. Балдин. -- Москва: ЭКСМО, 2009. -- 576 с.
2. Живов В. М. Метаморфозы античного язычества в истории русской культуры XVII--XVIII веков / В. М. Живов, Б. А. Успенский // Из истории русской культуры: т. IV (XVIII -- начало XIX века). -- Москва: Школа «Языки русской культуры», 2000. -- С. 449--536.
3. Кнабе Г. С. Русская античность: содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России: программа-конспект лекционного курса / Г. С. Кнабе. -- Москва: Изд-во РГГУ, 1999. -- 240 с.
4. Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты / М. Н. Лонгинов. -- Санкт-Петербург: Лань; Санкт-Петербургский университет МВД, 2000. -- 672 c.
5. Лотман Ю. М. Очерки по истории русской культуры XVIII -- начала XIX века / Ю. М. Лотман // Из истории русской культуры: т. IV (XVIII -- начало XIX века). -- Москва: Школа «Языки русской культуры», 2000. -- С. 13--348.
6. Михайлов А. В. Античность как идеал и культурная реальность XVIII--XIX веков / А. В. Михайлов // Античность как тип культуры / под ред. А. Ф. Лосева. -- Москва: Наука, 1988. -- С. 308--324.
7. Михайлов А. В. Идеал античности и изменчивость культуры: рубеж XVIII-- XIX веков / А. В. Михайлов // Быт и история в античности. -- Москва: Наука, 1988. -- С. 219--270. -- ISBN 5-02-012639-Х.
8. Найдыш В. М. Философия мифологии: от античности до эпохи романтизма / В. М. Найдыш. -- Москва: Гардарики, 2002. -- 554 с.
9. Николаев С. И. Первая четверть XVIII века: эпоха Петра I / С. И. Николаев // История переводной художественной литературы: Древняя Русь: XVIII век: т. 1: Проза / отв. ред. Ю. Д. Левин. -- Санкт-Петербург: Дмитрий Буланин, 1995. -- С. 74--93.
10. Подтергера И. А. Рецепция античности в русской культуре начала XVIII века / И. А. Подтергера // Русско-европейские литературные связи: XVIII век: энциклопедический словарь / отв. ред. П. Бухаркин. -- Санкт-Петербург: Факультет филологии и искусств Санкт-Петербургского государственного университета, 2008. -- С. 260--273.
11. Приказчикова Е. Е. Античность в литературном и бытовом сознании XVIII -- первой трети XIX века через призму мифориторической культуры / Е. Е. Приказчикова // Известия Уральского государственного университета. Сер. 2, Гуманитарные науки. -- 2009. -- № 1 / 2 (63). -- С. 102--113.
12. Тополова О. С. Типология очерковых записей в путевом дневнике второй половины XVIII века / О. С. Тополова // Вестник славянских культур. -- 2013. -- № 3. -- С. 62--67.
13. Филатова-Шишкова В. «Неугомонный русопят» / В. Филатова-Шишкова // Наш современник. -- 2001. -- № 4. -- С. 78--81.
Material resources
Shishkov, A. S. 1834. Zapiski admirala A. S. Shishkova, vedennyye im vo vremya puteplavaniya ego iz Kronshtadta v Konstantinopol. Sanktpeterburg: Tipografiya Imperatorskoy Rossiyskoy Akademii. (In Russ.).
References
1. Baldin, A. N. 2009. Protyazheniye tochki: literaturnyнe puteshestviya: Karamzin i Pushkin. Moskva: EKSMO. (In Russ.).
2. Filatova-Shishkova, V. 2001. «Neugomonnyy rusopyat». Nash sovremennik, 4: 78--81. (In Russ.).
3. Knabe, G. S. 1999. Russkaya antichnost: soderzhaniye, rol' i sud'ba antichnogo naslediya v kulture Rossii: programma-konspekt lektsionnogo kursa. Moskva: Izdvo RGGU. (In Russ.).
4. Longinov, M. N. 2000. Novikov i moskovskiye martinisty. Sankt-Peterburg: Lan'; SanktPeterburgskiy universitet MVD. (In Russ.).
5. Lotman, Yu. M. 2000. Ocherki po istorii russkoy kultury XVIII -- nachala XIX veka. In: Iz istorii russkoy kultury: IV (XVIII -- nachalo XIX veka). Moskva: Shkola «Yazyki russkoy kultury». 13--348. (In Russ.).
6. Mikhaylov, A. V. 1988. Antichnost' kak ideal i kulturnaya realnost' XVIII--XIX vekov. In: Losev A. F. (ed.). Antichnost' kak tip kultury. Moskva: Nauka. 308--324. (In Russ.).
7. Mikhaylov, A. V. 1988. Ideal antichnosti i izmenchivost' kultury: rubezh XVIII--XIX vekov. In: Byt i istoriya v antichnosti. Moskva: Nauka. 219--270. ISBN 5-02012639-X. (In Russ.).
8. Naydysh, V. M. 2002. Filosofiya mifologii: ot antichnosti do epokhi romantizma. Moskva: Gardariki. (In Russ.).
9. Nikolaev, S. I. 1995. Pervaya chetvert' XVIII veka: epokha Petra I. In: Levin, Yu. D. (ed.). Istoriya perevodnoy khudozhestvennoy literatury: Drevnyaya Rus': XVIII vek: 1: Proza. Sankt-Peterburg: Dmitriy Bulanin. 74--93. (In Russ.).
10. Podtergera, I. A. 2008. Retseptsiya antichnosti v russkoy kulture nachala XVIII veka. In: Bukharkin, P. (ed.). Russko-evropeyskiye literaturnyye svyazi: XVIII vek: entsiklopedicheskiy slovar'. Sankt-Peterburg: Fakultet filologii i iskusstv Sankt-Peterburgskogo gosudarstvennogo universiteta. 260--273. (In Russ.).
11. Prikazchikova, E. E. 2009. Antichnost' v literaturnom i bytovom soznanii XVIII -- pervoy treti XIX veka cherez prizmu miforitoricheskoy kultury. Izvestiya Uralskogo gosudarstvennogo universiteta. Ser. 2, Gumanitarnyye nauki, 1 / 2 (63): 102--113. (In Russ.).
12. Topolova, O. S. 2013. Tipologiya ocherkovykh zapisey v putevom dnevnike vtoroy poloviny XVIII veka. Vestnik slavyanskikh kultur, 3: 62--67. (In Russ.).
13. Zhivov, V. M., Uspenskiy, B. A. 2000. Metamorfozy antichnogo yazychestva v istorii russkoy kultury XVII--XVIII vekov. In: Iz istorii russkoy kultury: IV (XVIII -- nachalo XIX veka). Moskva: Shkola «Yazyki russkoy kultury». 449-- 536. (In Russ.).