Античный код «Записок адмирала А.С. Шишкова»
Фарафонова Оксана Анатольевна
кандидат филологических наук, доцент,
Федеральное государственное бюджетное
учреждение высшего образования
«Новосибирский государственный
педагогический университет»
Статья посвящена выявлению и исследованию античного культурного кода в русской мемуарной литературе конца XVIII -- начала XIX веков. Материалом послужил автобиографический травелог А.С. Шишкова «Записки адмирала А.С. Шишкова, веденные им во время путеплавания его из Кронштада в Константинополь». Новизна исследования определяется тем, что сквозь призму античного кода прочитывается не художественный текст, а произведение мемуарно-документального характера. В работе показано, что о степени проникновения античности в ментальные пласты культуры лучше всего могут сказать мемуарные произведения, стоящие на границе литературы и документалистики и имеющие своей целью автоописание жизни отдельной личности в современную ей эпоху. В ходе исследования было выявлено, что античный культурный код «Записок о путеплавании» А.С. Шишкова неоднороден и реализуется в двух вариантах, которые условно могут быть обозначены как троянский и константинопольский, или цареградский, коды. Троянский код складывается на основе произведений Гомера и Вергилия, к которым постоянно обращается А.С. Шишков, описывая свое путешествие. Константинопольский вариант античного кода в «Записках» связан прежде всего с идеей «греческого проекта» Екатерины II. Византия и античная Греция составляют в «Записках» Шишкова единый образ безвозвратно ушедшего прошлого.
Ключевые слова: античный культурный код; мемуары; травелог; путевой дневник; А.С. Шишков.
Ancient Code of “Admiral A.S. Shishkov's Notes”
Farafonova Oksana Anatolyevna, PhD in Philology, associate professor
The article is devoted to revelation and study of ancient cultural code in Russian memoir literature of the late XVIII -- early XIX centuries. A.S. Shishkov's autobiographical travelogue “Admiral A.S. Shishkov's Notes” was the material. Novelty of research is determined by the fact that not fiction but memoir-documentary work is read through the prism of ancient code. It is shown that the degree of penetration of antiquity into the mental strata of the culture can be demonstrated by memoirs, being on the border of literature and documentary and aiming to auto-describe the life of the individual in the contemporary epoch. The study revealed that the ancient cultural code of “Notes” by A.S. Shishkov is heterogeneous and is implemented in two variants, which conventionally can be named Trojan and Constantinople, or Tsargrad, codes. The Trojan code is based on the writings of Homer and Virgil, which A.S. Shishkov constantly refers to, when describing his trip. The Constantinople variant of antique code in the “Notes” is concerned primarily with the idea of “Greek project” of Catherine II. Byzantium and Ancient Greece form in the “Notes” by Shishkov a single image of the past irrevocably gone.
Key words: ancient cultural code; memoirs; travelogue; travel diary; A.S. Shishkov.
Место античности в русской культуре XVIII века
Значимость античного кода для русской культуры XVIII века трудно переоценить, поскольку именно античность в России этого периода «стала языком культуры, эстетическим идеалом, ориентиром, в сопоставлении с которым и в противопоставлении которому оттачивалась самобытность русской культуры». Именно в контексте античности, по словам исследователей, «складывались новые культурные ценности» петровского и послепетровского имперского государства [Подтергера, 2008, c. 260]. При этом в усвоении античных моделей русской культурой в XVIII веке наблюдается определенная логика и закономерность. Если в начале XVIII века вектор восприятия античности задавался «сверху» -- волей монарха, стремившегося к тому, чтобы управляемое им государство обрело единый с Европой язык, то во второй половине столетия античность уже настолько прочно входит в сознание культуры, в первую очередь дворянской, что становится почти обиходной. И. А. Подтергера в этой связи отмечает, что «элементы античной культуры, усвоенные европейской цивилизацией и в ходе ее многовековой истории подтвердившие свою непреходящую ценность, благодаря петровским “переносам” стали частью государственной политики России XVIII века, прочно вошли в культуру и быт страны» [Подтергера, 2008, с. 261]. Деятельность Петра I, направленная на «присвоение» русской культурой античности (использование античных мотивов в архитектуре и градостроительстве, литературе и т. п.), привела в итоге к тому, что античность действительно принимается русским сознанием и начинает осознаваться как нечто неотделимое от истории России как европейской державы. Это привело к возникновению в русской культуре XVIII века такой ситуации, которую С. Николаев назвал «антикизацией» [Николаев, 1995, с. 85]. В. М. Найдыш отмечает, что в изучении античной мифологии в это время «усматривали и необходимое условие, и один из главных признаков европеизации страны» [Найдыш, 2002, с. 501]. Е. Е. Приказчикова, кроме этого, отмечает и тот факт, что «знание античной мифологии и любовь к ней становилась символом лояльности человека новой императорской власти» [Приказчикова, 2009, с. 102]. Античность в петровскую и послепетровскую эпоху выступает в России, по мнению В. М. Живова и Б. А. Успенского, как «средство перевоспитания русского общества» [Живов и др., 2000, с. 484]. От себя добавим, что не только общества, но и каждого его члена, в особенности -- дворянина, который выстраивал зачастую свою жизнь, соотнося ее с жизнеописаниями древних греков и римлян*. «Можно сказать, что <...> культура античности превратила античность во вторую действительность для человека последней трети XVIII -- начала XIX века», -- пишет Е. Е. Приказчикова в работе, посвященной античности в русской культуре [Приказчикова, 2009, с. 105]. Таким образом, все исследователи, обращавшиеся к античной теме в русской культуре, сходятся в том, что античность, прочно вошедшая в русскую культуру в XVIII веке, безусловно, стала неотъемлемой частью ее, найдя отражение в разных видах русского искусства, особенно в архитектуре и литературе, прежде всего в поэзии и драматургии. Однако о степени проникновения античности в ментальные пласты культуры лучше всего могут сказать мемуарные произведения, стоящие на границе литературы и документалистики и имеющие своей целью автоописание жизни отдельной личности в современную ей эпоху. Значимые для культуры в целом феномены отражаются, разумеется, и в автобиографической прозе, при этом они приобретают зачастую личностный характер, определяемый тем фактором, что мемуарист пишет прежде всего о том, что сохранилось, запечатлелось в его сознании несмотря на прошедшее время.
Специфика мемуарно-дневникового травелога А.С. Шишкова
Цель настоящей статьи состоит в определении места и функции античного культурного кода в произведении мемуарного характера, которое принадлежит к тому пласту автоописательных текстов, которые принято включать в корпус «литературы путешествий», -- «Записки адмирала А. С. Шишкова, веденные им во время путеплавания его из Кронштада в Константинополь».
Как отмечает О. С. Тополова, «со второй половины XVIII века резко возрастает количество путевых дневников». Исследователь связывает это с влиянием на литературу путешествий мемуарно-автобиографической прозы, «в рамках которой дневник стал своеобразным способом, с одной стороны, фиксации ежедневных событий, а с другой -- самопознания автора» [Тополова, 2013, с. 62--67]. Добавим от себя, что мотивировки ведения путевых дневников могли быть в связи с этим совершенно различными -- от целенаправленной фиксации всего видимого в пути для «памяти» до действительно медитативных почти зарисовок в духе сентиментально-предромантических тенденций. «Записки адмирала А. С. Шишкова, веденные им во время путеплавания его из Кронштада в Константинополь» стоят примерно на середине этой условной шкалы, поскольку в них есть и последовательная фиксация событий, и описание собственных чувств и переживаний. «Путешествие продолжалось три года. -- пишет потомок рода Шишковых Вера Филатова-Шишкова. -- За это время он побывал в Италии, Греции, Турции. Во время путешествия А. С. Шишков вел дневник, куда вносил свои путевые записи» [Филатова-Шишкова, 2001, с. 79]. Изданные в 1834 году в типографии Императорской Российской Академии «Записки адмирала А. С. Шишкова» представляют собой, скорее всего, литературно обработанный путевой дневник*, который он вел, будучи членом указанной экспедиции под командованием Т. Г. Козлянинова (впоследствии вице-адмирала). Объясняя отбор фактов и эпизодов, которые он включает в повествование, Шишков отмечает, что «предположил себе упоминать только о тех происшествиях, которые покажутся мне в жизни моей достопамятнейшими» [Шишков, 1834, с. 18--19]. Отметим в связи с этим еще и то, что не только сами ситуации, но и язык, которым они описаны, исторические и литературные сравнения и соположения, используемые мемуаристом, носят очевидно личностный характер.
В таком контексте античный код «Записок» А. С. Шишкова представляет особый интерес. Этот код неоднороден, он реализуется в двух вариантах, которые условно могут быть обозначены как троянский и константинопольский, или цареградский, коды.
Эпические тексты Гомера и Вергилия как основа античного кода «Записок» Шишкова.
Из всего античного наследия, вполне уже знакомого русскому читателю XVIII века**, Шишков чаще всего апеллирует к двум авторам: Гомеру и Вергилию. Хотя справедливости ради уточним, что Вергилий упоминается на страницах «Записок» однократно и неотрывно от Гомера: Не родись Гомер и Виргилий: сколько имен и дел, сквозь множество веков гремящих, потонули бы давно в реке забвения! [Шишков, 1834, с. 69] (здесь и далее сохранена орфография и пунктуация источника). Это замечание Шишкова, указывающее на тексты античных поэтов как на источник точных сведений о минувшем, словно противопоставлено в «Записках» нескольким эпизодам путеплавания, в которых русские моряки сталкиваются с серьезной проблемой «неверного счисления» градусов широты и долготы и, следовательно, принципиальной неточности карт, по которым они должны были ориентироваться и пролагать маршрут плавания. Зачастую опасность таится именно в том, что должно, напротив, обеспечить некоторую уверенность мореплавателей и служить им ориентиром. Неточности современной Шишкову морской картографии могли привести к фатальным последствиям. Так, например, в «Записках о путеплавании» описывается случай по пути к Сицилии: Это случилось под вечер, мы <...> смерив по карте Сицилию в таком еще расстоянии от нас, что располагая по ходу судна, не прежде можем увидеть ее как завтра поутру, прибавили парусов и пустились на всю ночь плыть со всевозможною скоростию. Настала темная ночь. Фрегат наш летел! Я стоял на вахте. <...> Вдруг часу во втором или в третьем ночи увидел я перед самым носом судна превеликий пламень, который в одно мгновение вспыхнул и потом исчез. <...> Тогда туже минуту велел я <...> положить руль на борт, разбудил людей и приведя фрегат к ветру лег в дрейф. <...> По рассвете открылись нам Сицилийские берега и мы недалеко от нас увидели, малый в окружности, но со всех сторон утесистый и довольно высокий каменный остров, называемый Стромбул*. Он огнедышащий и весьма редко бросает из себя пламень [Шишков, 1834, с. 22--24]. В картографическом вычислении «была великая погрешность», мореплаватели «по карте считали себя гораздо далее от Сицилии нежели в самом деле были». Если бы не вулканический выброс, фрегат в темноте налетел бы на остров и все закончилось бы весьма печально.
Неточности картографического указания, которые отмечает Шишков, могут быть обусловлены, конечно, еще и тем, что на обширном пространстве водной глади нет стабильных ориентиров для мореплавателей даже на тех маршрутах, которые уже проходились, и не раз, другими. Но следы предшественников «потонули в реке забвения», не осталось никаких верных указателей. Карты неточны. Следовательно, невозможно быть абсолютно уверенным, что находишься на верном пути. Примечателен в связи с этим еще один из описываемых Шишковым эпизодов путеплавания: Мы ходили взад и вперед по такому месту, где на голландской карте, по которой мы плыли поставлен был крестик, означавший, что тут находится подводный камень. <...> Однажды, мы сидели за ужином и разговаривали об этом. Иные утверждали, что это пустое воображение того, кто сочинял карту. Кто мог, говорили они, вподлинну узнать, есть ли тут камень или нет? Тот, кто на него наткнулся, не мог известить о нем других, и без сомнения тайну сию унес с собою на дно моря [Шишков, 1834, с. 4].
Один из офицеров экспедиции предложил весьма остроумный способ преодоления сомнений: Да хотя бы и точно тут был камень, я знаю верное средство его миновать. Какое же? -- спросили мы. Стараться на него попасть, отвечал он. Счисление не может быть без погрешности (выделено нами. -- О. Ф.); и так держа прямо на него непременно пройдем мимо. Мы засмеялись, и нашли способ его надежнее всех других предосторожностей [Шишков, 1834, с. 4--5]. Для нас в данном случае важна констатация как неоспоримого факта принципиальной невозможности «верного счисления», карта морских путей, по твердому убеждению самих моряков, не может быть абсолютно точной, тогда как литературные тексты, пусть даже и древнейшего периода, в «Записках» Шишкова представлены как источники достоверной информации: Мы часто съезжали на берег, на сию толико в греческих бытописания прославленную землю, называемую Аттикою, ходили по пустым едва обитаемым местам, ничего не попадалось нам на ней <...> кроме, что находили инде, почти уже сравнявшиеся с землею, подножия огромных мраморных столпов [Шишков, 1834, с. 29]. Общекультурный (для Европы и европейцев прежде всего) античный код, сохраняемый на уровне генетической памяти благодаря мифологическим и легендарным сказаниям древних, становится для Шишкова помощью и ориентиром на чужом ему, казалось бы, берегу, в незнакомом пространстве: Я спешил съехать на берег, дабы побывать в том месте, откуда некогда Агамемнон, Ахилл, Улисс, Менелай и другие Греческие Цари готовились со флотом идти на противулежащий <...> берег, на котором стояла древняя Троя [Шишков, 1834, с. 31]. Тексты Гомера и Вергилия, в противоположность морским картам, являются для Шишкова безусловно точными и четкими ориентирами, сохраняющими следы и память давно утраченного минувшего. Мифическая Троя реальнее «камня», отмеченого на морской карте крестом. «Илиада», «Одиссея» и «Энеида» становятся для Шишкова своего рода картой суши, на которую он с товарищами время от времени высаживается. Именно благодаря античным текстам греческий берег не является для Шишкова чем-то безусловно чужим, а воспринимается, скорее, как неизведанное, но свое, знакомое, однако забытое. Мотив узнавания / воспоминания окружающего пространства через античные тексты присутствует во всех эпизодах «Записок», которые связаны с высадкой русских моряков на греческие и итальянские берега. Узнаванию способствует воображение путешественника, основанное на знании поэтических произведений Гомера и Вергилия: Однако ж воображение работало и душа поражалась при взгляде на те места, где за несколько пред сим веков Гектор сражался с Ахиллесом, где погиб Приам, где Елена с Парисом воздыхала, где плакала Андромаха, и откуда Эней, исхитив из пламени отца своего Анхиза, уехал за тем, чтобы воспалить любовию нещастную Дидону и построить на море чудный город Венецию [Шишков, 1834, с. 68].