АЛКОГОЛЬНЫЙ ВОПРОС В СИБИРИ НАКАНУНЕ И ВО ВРЕМЯ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ 1914-1918 гг. И ОТНОШЕНИЕ К НЕМУ МЕСТНЫХ ЧИНОВНИКОВ
Д.М. Шиловский, М.В. Шиловский
Аннотация
самогоноварение сибирский война мобилизация
Рассматривается распространение самогоноварения, принявшее в сибирской деревне массовый характер накануне и во время Первой мировой войны 1914-1918 гг. Всплеск потребления алкоголя происходит в ходе мобилизации и перевозки призванных из запаса на театр военных действий. Принимают массовый характер грабежи и разгромы винных лавок. Волнения провоцировались началом антиалкогольной кампании, нарушившей традицию проводов мобилизованных, сопровождаемых массовым пьянством. В долгосрочной перспективе затянувшаяся война привела к массовому изготовлению и потреблению самогона и суррогатных спиртных напитков.
Ключевые слова: питейное заведение, самогон, брага, «сухой закон», тайное винокурение, винокуренный «завод»
Abstract
Alcohol issue in Siberia on the eve and during the first world war (1914-1918) and its perception by the local officials. Denis M. Shilovskiy, Novosibirsk State University of Economics and Management (Novosibirsk, Russian Federation). E-mail: awlsome@gmail. com. Mikhail V. Shilovskiy, Novosibirsk National Research State University; Institute of History of the Siberian Branch of the Russian Academy of Sciences (Novosibirsk, Russian Federation).
In the article the authors aim at sketching out the situation with the production of home brew in the region during the First World War (1914-1918) and the provincial authorities' ensuing reaction. This task has been completed for the most part by the use of such sources as the governors' reports and accounts found in the fonds of the Special Section of the Police Department of the MVD (Ministry of Internal Affairs) in the State Archive of the Russian Federation. The collected data has been analyzed using the comparative historical and structural-functional methods.
The small-scale process of alcohol abuse became more noticeable during mobilization and transportation of the drafted reservists at the early stage (from July, 19 to the beginning of August, 1914) of the First World War (1914-1918). In the long term, the prolonged war led to the large-scale preparation and, as a consequence, consumption of home brew and surrogate alcohol, produced in amateurish way, especially in the rural areas. On July, 19, 1914 sales of strong alcoholic drinks were officially banned for the period of general mobilization. This ban was extended until the end of the war according to the decree from August, 22 of the same year. On September, 27 and October, 13, 1914 the Council of Ministers authorized the local self-government bodies to ban the wine and beer sales completely. Introducing the "dry law», the local authorities presented it as a panacea. However, the ban of strong drinks sales led to the large-scale production of home brew. As a result, since 1915 the bootlegging had been an issue of constant concern in the governors' repo rts. In the region, there existed all reasons for the intensification of this process. Peasants used grain that had not been sold in the market due to the suspension of exports as a feedstock. For the construction of wine distilleries, they had all necessary "technological" equipment: heating spirals, metal containers (cauldrons, buckets, water tanks). In spite of the undertaken measures home brew making increased. As the illegal alcohol-distillation spread and counter-measures of authorities became more active the resistance of those who violated dry law also intensified and included even the use of firearms and the killing of the policemen, witnesses, village policemen and constables (desyatskye and sotskye). According to the information from the senior officials of the Yeniseysk province, the majority of bootleggers were from among the exile settlers and resettlers. Acknowledging their own weakness local authorities started to ask the government to increase penalties for home brew and to enlarge the number of police personnel. Officials believed that the most effective tool in suppressing the bootlegging was to refer such cases to the military courts and try them according to wartime laws. The authors believe that the situation with the production and use of moonshine in Siberia worsened with the outbreak of the First World War of 1914-1918. The alcohol issue, along with other factors of internal order and military failures, contributed to the strengthening of the systemic crisis of imperial Russia.
Keywords: pub, samogon, home brew, "dry law", illegal alcohol-distillation, wine distillery.
История производства и потребления алкоголя в России изучена достаточно подробно, рассматривается она преимущественно на основе официальной статистики, которая показывает на умеренное потребление столового вина (по современным понятиям - водки) [1]. Однако официальные данные не включали и не включают результаты кустарного домашнего винокурения, о размерах которого можно только догадываться. Общепризнано только, что в праздничные дни «низкий показатель потребления казенной водки многократно в это время перекрывался потреблением самогона» [1. С. 1066].
История самогоноварения изучена слабо, хотя в период Первой мировой и Гражданской войн, когда на территории империи было запрещена торговля вином, массовое самогоноварение стало вопиющим фактом, на который власти были вынуждены реагировать. Авторы настоящей статьи обращаются к роли самогоноварения и реакции властей на сей факт в Сибири в период Первой мировой войны.
Традиционно пик потребления спиртных напитков в России приходился на престольные праздники (Рождество, Пасха, Троица, Покров и т.д.). В своих воспоминаниях Г.М. Карнаухов фиксирует: «Пасху праздновали здорово, с размахом, и богатые, и бедные. Самогонка лилась рекой. Все село стонало и орало. Праздничная оргия продолжалась целую неделю. Раны после праздничного разгула и побоищ долго залечивали - примочками, пластырями, травами, мировыми, которые в свою очередь сопровождались пьянкой и скандалами» [2. Л. 101].
Не менее красочную картину праздничного времяпровождения сельской интеллигенции рисует писатель и этнограф А. Е. Новоселов (1910) на примере казачьей станицы около Усть-Каменогорска: «Вместе с зимой пришли традиционные “пельменники”, и тут я познакомился с “интеллигенцией” поселка... “Пельменники” - это просто беспрерывный “выпивон” до положения не только риз, но и самого себя тут же за столом или где-нибудь поблизости. Зиму “зажигали” первым пельменником у начальника почтового отделения... Доминирующее положение на закусочном форту занимает квасной графин, под пробку наполненный водкой, а вокруг него, как около командующего, толпится штаб: рябиновая эссенция, смородиновая на водке и еще несколько - все “для дома”. Так во всем сибирском войске. На Алтае же к продуктам монополии еще прибавлено медовое пиво, и пользуется оно вполне заслуженным почетом. Хорошо, умело приготовленное пиво превосходно на вкус и не слабее водки; впрочем, крепость зависит от количества хмеля и времени выдержки. Двух стаканов выдержанного в закопанном в землю дубовом бочонке напитка вполне достаточно чтобы свалить с ног солидного мужчину» [3. Л. 35].
В Сибири корчемство было распространено среди русских крестьян повсеместно и практически открыто. Нередко селяне оказывали сопротивление акцизным чиновникам и полиции, когда власти пытались закрыть незаконное производство. Так, согласно донесению жандармов, 9 февраля 1914 г. в поселке Татьяновском Бобарыкинской волости Томского уезда (120 верст от Томска) крестьяне оказали сопротивление чинам акцизного надзора при конфискации тайного винокуренного завода. В присутствии его владельцев «акцизными чиновниками была произведена пробная выгонка “самосядки”; выкурив одну бутылку, они приказали завод разломать, а аппарат доставить в земскую квартиру» где «стали составлять протокол и производить измерение аппарата для определения количества спирта. Вскоре к квартире стал собираться народ. В толпе раздавались голоса: “Забирайте кадки, бейте их”. Изба была окружена крестьянами. и по требованию толпы чиновники отдали крестьянам трубки от завода, выкуренный спирт и составленный протокол, так как все кричали: “отдайте, а то убьем”». В рапорте указывалось, что в поселении насчитывалось 94 двора, в которых проживало 568 человек, и «все население группами от 20-12 человек занимается тайным винокурением» [4. Л. 1-3].
Вялотекущий процесс ускорился после начала Первой мировой войны. Существенные масштабы он приобрел в ходе мобилизации и перевозки призванных из запаса военнослужащих. Беспорядки в сельской местности и по линии железной дороги происходили с 19 июля до начала августа 1914 г. Донесения губернаторов, чинов жандармерии и полиции напоминали сводки с полей сражений. Так, в станице Зерендинской Кокчетавского уезда Акмолинской области возле винной лавки собралась толпа запасных, потребовавшая отпуска водки. «Капитан Сушков и есаул Маньков направились к толпе, пытались убедить и уговорить ее. Две партии запасных спокойно ушли. Прибыла, однако, новая партия, более значительная из села Викторовки, среди которой уже много было пьяных. Пьяные настойчиво потребовали водки. Уговоры не действовали. Настроение поднималось. Кто-то крикнул: “Разбивай лавку”. Человек 200 запасных и толпа казаков обступили лавку со всех сторон, разбили ее и начали вытаскивать через окна бутылки. Троекратный оклик капитана Сушкова отойти от лавки и предупреждение о стрельбе не привели ни к каким результатам. Это так подействовало на капитана Сушкова, что он, очевидно, под влиянием нервного аффекта выстрелил себе в висок. Толпа остановилась и затем медленно стала расходиться. Рана оказалась неопасной, и Сушкову своевременно был подана медицинская помощь. Вина похищено из лавки на сумму 518 рублей» [5. С. 17].
Грабежи винных лавок имели массовый характер. 23 июля 1914 г. «запасные чины поездов № 40, 44, 46, 48, разгромив в селе Тайшет винную лавку, понапились. Придя на станцию, произвели буйство, ворвались в помещение охранной роты 19-го Сибирского стрелкового полка, где похитили две винтовки и открыли беспорядочную стрельбу. По команде ротного командира стрелки дали залп, и один из запасных тяжело ранен, остальные разбежались по вагонам» [6. Л. 2]. В Мариинске 25 июля того же года мобилизованные в количестве 50 человек ворвались в здание городского полицейского управления, избили находившихся там, разгромили помещение, разорвали и расшвыряли документы. Портрет Николая II был пробит, а Александра II облит чернилами. Нападавшие захватили 100 бутылок вина, находившихся в здании в качестве вещественных доказательств. В тот же день толпа осадила винный магазин купца Чердынцева, и он не стал испытывать судьбу, приказав выкатить на улицу 45-ведерную бочку с вином. После ее распития толпа направилась к другим магазинам, но была рассеяна полицейскими и солдатами местной воинской команды» [7. С. 283285]. В Кузнецке «переполнившие город мобилизованные и присоединившиеся к ним горожане и крестьяне окрестных сельских поселений разбили дверь казенного винного склада. Началось массовое пьянство» [8. С. 261].
Перечень можно продолжить. Всего по материалам хроники крестьянского движения в четырех сибирских губерниях (Тобольской, Томской, Енисейской и Иркутской) произошло 157 протестных акций мобилизованных. Из них 136 (86,6%) сопровождалось разгромом торговых и винных лавок [9. С. 107-112]. В советской историографии солдатские бунты квалифицировались «как одна из форм политической борьбы против самодержавия, свидетельствующая о дальнейшем росте классового самосознания» [10]. «В настоящее время подобная оценка выглядит явной натяжкой, - считают И.А. Еремин и Т.А. Кижаева. - В объяснении причин волнений мобилизованных в июле 1914 г. сегодня превалируют два подхода. Во-первых, эти волнения увязывают с вообще негативным отношением населения, и прежде всего во многом еще патриархального русского крестьянства, к воинской повинности. Во-вторых, волнения были спровоцированы началом антиалкогольной кампании, что нарушало сложившуюся традицию проводов деревенских рекрутов на войну, обязательным элементом которых была пьяная гульба призывников и их родственников. Она носила во многом ритуальный характер, знаменуя переход крестьянина из одного социального и экзистенционального состояния в другое. Возможность вволю погулять и покуражиться перед отправкой на фронт рассматривалась как своего рода психологическая компенсация грядущей утраты свободы и возможности распоряжаться своей жизнью. Доказательством правоты этой точки зрения являются факты массовых погромов винных лавок, складов, грабежи магазинов» [11. С. 231].
Эмоциональную зарисовку проводов призывников в родном селении воспроизвел Г.М. Карнаухов: «Слово “забрили” - самое ненавистное слово. Оно выражает горе и несчастие как для самого призванного, так и для его семьи. Пьяная ватага с гармошками, пьяными песнями, беспричинными драками и руганью плелась по улице. “Забритых” призывников сопровождало почти все село - родные, знакомые, соседи и просто зеваки. Последний нынешний денечек Гуляю с вами, я, друзья, А завтра рано, чуть светочек, Заплачет вся моя семья» [12. Л. 16].
С.Ю. Шишкина справедливо, на наш взгляд, рассматривает выступления запасных «скорее формой стихийного, нежели организованного протеста, в основе которого лежали естественные человеческие чувства - верность существовавшим традициям и тревога за судьбы близких» [13. С. 55-56]. Дополнительным раздражителем пьяных дебошей мобилизованных являлся их возраст. На фронт отправляли прежде всего запасных, т.е. ранее отслуживших в армии мужиков от 30 до 40 лет. В августе-сентябре 1914 г. по империи призвали 3 515 тыс. резервистов и ратников ополчения I разряда только в возрасте 40-43 лет, отслуживших действительную срочную службу [14. С. 9.]. Это были взрослые, семейные, малограмотные мужики, периодически употреблявшие алкоголь.
В долгосрочной перспективе затянувшаяся война привела к массовому изготовлению и, соответственно, потреблению самогона и суррогатных спиртных напитков (денатурированный спирт, одеколон). Официальное запрещение торговли крепкими спиртными напитками последовало 19 июля 1914 г. на период мобилизационной кампании. Указом от 22 августа того же года запрещение продажи алкоголя продлевалось до конца войны. Поскольку многие городские думы и сельские общества направляли ходатайства о полном прекращении продажи алкоголя, положениями Совета министров от 27 сентября и 13 октября 1914 г. муниципалитетам, органам общественного сельского управления и земствам разрешили в полном объеме прекращать торговлю вином и пивом, а также ограничить выдачу спирта в технических и лечебных целях [15].
В связи с этим в Томской губернии управление акцизными сборами закрыло 200 винных лавок. В Иркутске же к 1 октября 1914 г. их участь разделили 64 казенных винных лавки, а 19 декабря местный муниципалитет решил ходатайствовать навсегда прекратить торговлю в городе крепкими напитками, виноградным вином и пивом. Кое-где подобные решение принимали сельские сходы, например в с. Таштыпском Минусинского уезда [16. С. 24-25]. Однако быстро произошло отрезвление. Ситуацию проиллюстрируем на примере г. Енисейска. Согласно запискам секретаря городской думы М.П. Миндаровского, в 1915 г. муниципалитет решил «ходатайствовать о закрытии на городской территории навсегда заведений, торгующих всякого рода напитками, содержащими алкоголь». Но, «такое решение выносить было преждевременно. Народные привычки проявили себя... На смену монопольке появился суррогат в виде самогонки, разрушительно действующей на человеческий организм» [17. С. 260].