Потери у немцев были большие. Но и наших, особенно молодых, только что призванных солдат, иногда еще не успевших получить вместо гражданских курток и пальто шинели, полегло немало...
Ночью фашисты начали отходить. Попытавшись незаметно оторваться, они кинулись к городку Брагину.
...Тридцать лет спустя я по просьбе своих уже взрослых детей поехал с ними на автомашине показать места боев под Деражичами. Около Любеча на хлипком пароме, перевозившем скот, мы перебрались с левого берега реки на правый и двинулись по направлению к Деражичам. Послевоенные годы мало что изменили в этих местах. Машина сразу же застряла в песке, и, чтобы хоть как-то двигаться, пришлось спустить давление в шинах. Так на распластанных покрышках мы с трудом проехали первые километры. То и дело приходилось вылезать и подталкивать беспомощно буксующий в песке автомобиль. Еле выбрались на дорогу, всю в глубоких выбоинах, покрытую толстым слоем пыли. Наша скорость увеличилась, но ненамного.
За нами тянулся густой шлейф пыли, а сверху нещадно жгло летнее солнце. В машине было трудно дышать. Дети вспоминали подробности недавней переправы.
Едва завидев хлипкий паром, узкие сходни и крутой спуск с берега, я понял всю рискованность нашей переправы. Но "отступать" было нельзя! На паром с берега были перекинуты сходни — сбитые две доски — отдельно под колеса с левой и правой стороны. Машина под большим углом спустилась вниз по берегу и стала передними колесами на сходни. Я добавил газ, и автомобиль круто пошел вверх, выезжая на сходни. Едва задние колеса достигли настила парома, как сходни упали в воду. Они не были закреплены. К счастью, машина уже выехала на паром.
Когда я вылез из кабины, то увидел побледневшее лицо жены. Она попросила:
— У тебя в аптечке есть валерьянка? Дай! Мне плохо.
Переправлявшийся с нами мужчина в форме летчика добавил:
— Что вам — мне стало плохо... Он ведь мог погубить машину и покалечить себя!
На короткой остановке в пути старший сын, выйдя из машины, сказал мне:
— Теперь я понимаю, как было трудно здесь во время боев и какими были вы тогда...
За эти короткие часы он действительно многое понял, я почувствовал это своим отцовским сердцем и был очень рад этому.
И все-таки представить по-настоящему, что было под Деражичами, могут только те, кто в октябре 1943 года прошел и прополз по этим пескам под обстрелом и бомбежкой первые метры братской белорусской земли!
При форсировании Днепра 55-я стрелковая дивизия входила в состав 61-й армии, которая понесла здесь большие потери. После войны, в год 20-летия Победы, в Деражичах был поставлен памятник воинам 61-й армии, навсегда оставшимся на песчаном берегу Днепра.
ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО Из оперативной сводки за 23 ноября 1943 года
В районе нижнего течения реки Припять наши войска овладели районным центром Полесской области Брагин, а также заняли более 40 других населенных пунктов.
От Деражичей дивизия двинулась на Брагин, догоняя откатывавшегося назад противника. Еще при немцах сюда заходили партизаны Ковпака и несколько дней удерживали город. Мы появились в нем утром и расположились у домов — отдохнуть. Меня, Мартынова и Беляева позвала к себе хозяйка ближайшего дома. Мы не стали отказываться. Давно уже не сидели вот так, по-человечески, за столом — от самой Курской дуги. Дочь хозяйки вытащила из подвала спрятанные от оккупантов пластинки. Зазвучала песня:
Если завтра война,
Если завтра в поход,
Если темная сила нагрянет,
Как один человек, весь советский народ
За свободную Родину встанет!
У меня даже мурашки по коже пошли: вспомнил, как с этой песней мы ехали на фронт, еще не зная, что будет с нами и какой будет война. Сейчас я слушал эту песню с каким-то особым, все нараставшим чувством гордости — да, мы пошли в поход, в бой за Родину! И вот теперь гоним немцев на запад, все быстрее и быстрее!
Хозяйка и дочь ее, девушка лет восемнадцати, выглядели одинаково молодо. Когда мы сказали им об этом, женщина неожиданно заплакала. Оказывается, у нее была еще младшая дочь, которую угнали немцы. Вестей от нее не приходило...
Не только у меня было приподнятое настроение. Володя Сармакешев, полный мальчишеского восторга и солдатской гордости за успешные бои под Деражичами, написал вот такие вдохновенные строки своей маме:
"Видишь, родная, что дни моей службы идут,
А немцы бегут...
Идет по лесам белорусским
Солдат русский!.."
Забегая вперед, скажу, что через два месяца Сармакешев снова попал в Брагин, но уже на медсанбатовской машине. От деревни Прудок, под Мозырем, теряющего сознание и захлебывающегося кровью, везли его сюда по болотному бездорожью на телеге. Разведчик Капустин — тот самый, что вместе с ним бросился в контратаку под Деражичами,— теперь маялся возле своего тяжело раненного в лицо комвзвода и поддерживал ему голову, стараясь принять на себя резкие толчки и покачивания телеги. Болотистый лужок с копенками сена и кочковатый, чуть припорошенный снежком лесок у деревни Прудок на самых подступах к Мозырю остались для Сармакешева последним видением Белоруссии...
После Брагина путь дивизии пролег через Хойники. Перед этим миновали концлагерь — большой, огороженный колючей проволокой участок поля с вышками на углах. Лагерь был уже пуст. После короткой остановки выступили дальше. Прошли через одну сожженную деревню... другую... Первая была сожжена давно, вторая — совсем недавно, когда через нее проходил фронт; кое-где над сгоревшими хатами еще вился дым. Сиротами стояли обгоревшие печи с торчавшими вверх трубами.
Когда выехали за деревню и спустились за прикрывающий ее бугор, навстречу попалась телега, покрытая одеялами и тряпками, которую тащила корова. Сбоку плелась пожилая женщина. Ее лицо было чугунно-синего цвета, от внутренней дрожи она почти не могла говорить. Мы поняли, что, когда здесь проходил фронт, женщина отсиживалась в болоте. В ответ на наши расспросы она откинула покрывавшее телегу одеяло. Под ним лежала куча ребят — мал мала меньше. Посиневшие от холода, они неподвижно лежали, прижавшись друг к дружке. А деревня, куда везла их мать, уже догорала.
Не первый раз встретился я с лихой бедой. Война принесла для населения, в первую очередь для женщин и детей, неисчислимое количество бед и несчастий. На Курской дуге в одном из сел, оставленном немцами и взятом нашей пехотой без единого выстрела, я наткнулся на убитую женщину с мертвым ребенком на руках. Уходя, немцы в бессильной злобе обстреляли деревенские хаты, убили и ранили нескольких не успевших спрятаться жителей. Потом была Корюковка...
К убитым и раненым в военной форме волей-неволей на войне мы как-то привыкали. Иногда мысленно себя приструнивали — нечего, мол, переживать, сам завтра будешь лежать здесь же поблизости или идти вот так же, обливаясь кровью и пугая окружающих...
Совсем другое — погибшие женщины и дети. Видеть их всегда было больно и страшно.
Впереди были Мозырь и Калинковичи, ставшие важными опорными пунктами вражеских войск. После короткого отдыха, во время которого мы порядком отощали из-за плохого, еще не наладившегося снабжения, выступили маршем к большому белорусскому селу Юревичи. Был конец октября. Долго месили сапогами грязную, разъезженную дорогу. К вечеру подошли к Юревичам. Дома стояли темные, пустые. На улице, идущей вдоль деревни,— грязь по колено, сапоги засасывает. Не помню, по какой причине, но я оказался один. Впереди, во тьме, увидел бредущую корову. Решил привести ее на кухню. Будь что будет! Я понимал, что это самое настоящее мародерство, но не мог удержаться от соблазна: не мы, так пехота съест заблудившуюся коровенку. Я прибавил шагу, корова — тоже. Сделал рывок бегом, но и она припустила. Не раздумывая, схватил рукой болтавшийся передо мной хвост и попытался остановить ее. Не тут-то было! Перепуганная корова потащила меня с такой дьявольской силой, что я едва успевал переставлять ноги, глубоко увязавшие в жидкой глине. Чувствуя, что сейчас или упаду, или оставлю в глине сапоги, я разжал пальцы и отпустил хвост. Строптивая корова сразу же сбавила шаг, но я уже не пытался догонять ее,— и так был достаточно наказан за свое легкомыслие.
Ночевали в каком-то доме. Измученный длинным переходом и возней с коровой, я, как был в мокрой шинели и грязных сапогах, так и лег не раздеваясь недалеко от двери, прямо на полу. Тем временем к селу всю ночь подходила пехота. Утром нас лежало в пять раз больше — один на другом. Кто входил в дом, лак перешагивали через меня,— ничего не слышал.
Позднее я не раз вспоминал свой необычный кросс по Юревичам с коровьим хвостом в руках и радовался, что никто меня не видел — засмеяли бы!
За Юревичами наша дивизия вынуждена была задержаться. Здесь гитлеровцы заранее построили линию обороны и теперь уцепились за нее. Нашу пехоту встретили немецкие огнеметчики. Всякое оружие, которое применяется впервые, всегда поначалу кажется страшнее, чем есть на самом деле. Так случилось и с вражескими огнеметами. Но и они не помогли. Через несколько дней полки дивизии прорвали вражескую оборону, и мы вышли в бассейн реки Припять.
Стоял декабрь, морозы уже давали о себе знать, но многочисленные притоки Припяти и болота не замерзли. Наступление дивизии снова приостановилось. Но не только противник был тому причиной. Новый вражеский рубеж проходил по возвышенности, заросшей лесом, мы же наступали по болоту. Даже тем солдатам, кто был на Сучане, стало не по себе: с мокрыми ногами и одеждой на холоде много не навоюешь. Но приказа занять оборону не поступало. День за днем стрелковые батальоны ходили в атаку и откатывались назад, неся потери.
В один из вечеров я вместе с недавно назначенным начальником штаба дивизиона капитаном Владимиром Кожевниковым грелись кипятком в штабной полуземлянке-блиндаже, расположенной в районе огневых позиций. Мы сидели на некоем подобии нар из толстых кольев, а перед нами на столике, сооруженном из тонких колышков, стоял солдатский котелок.
Вошел майор Новиков. Кривая усмешка исказила его обычно доброе лицо.
— А, чаи распиваете! — крикнул он с несвойственной ему злостью и сшиб со стола котелок с кипятком.
Мы с Кожевниковым встали, с недоумением глядя на командира. А он заорал чужим для меня голосом:
— Малиновский! Приказываю: пушку на конной тяге доставить сегодня же ночью на передовую — в распоряжение командира батальона! Сам со своими бойцами будешь наступать с ротами и к десяти утра должен занять новый НП дивизиона здесь, — майор показал на карте место в глубине немецкой обороны, километрах в двух от нашей передовой.— Не выполнишь приказ — расстреляю!
Никогда ранее Новиков не отдавал таких необычных и жестоких приказов и не обращался так ни со мной, ни тем более с Кожевниковым, которого очень ценил и уважал. Да и Кожевников был такой, что не допустил бы с собой грубого обращения. Он был немного старше меня и отличался отчаянной смелостью. Лицо Кожевникова залилось краской. "Сейчас он скажет что-нибудь Новикову, — подумал я. — И будет прав! Приказывать — приказывай, но рукам воли не давай, так и до мордобоя дело дойдет!"
Я громко, с вызовом, сказал:
— Есть, товарищ майор! Разрешите выполнять? — и пошел к выходу.
— Подожди, младший лейтенант! — остановил меня Новиков.
Он сел на нары, схватился руками за голову, облокотился на стол и начал ругаться жутким матом, перемежая его своим любимым ругательством "кусок дурака".
Никто из нас, побывавших на настоящей войне, не был праведником. Что и говорить, материться приходилось, особенно в трудную минуту. Так и Новиков — "отвел душу", а потом рассказал нам более спокойным тоном, что произошло.
А случилось вот что. Новикова и остальных командиров дивизионов вместе с командиром артполка вызвали в штаб дивизии. Комдив Заиюльев из-за неудачных наступлений последних дней, и особенно — этого дня, был взвинчен до предела. Молча достав карту, он нарисовал на ней далеко за передним краем,—в тылу немецкой обороны,— условные обозначения наблюдательных пунктов для дивизионов нашего полка и приказал:
— Сегодня ночью пушки, имеющие конную тягу, вытащить на передний край для стрельбы прямой наводкой. Завтра через полчаса после начала наступления артиллеристы должны быть там, где нарисовал НП. За невыполнение приказа — расстреляю! Все, можете идти!
Каким бывает командир дивизии в гневе, я видел сам. Как-то во время короткой передышки на Курской дуге Заиюльев появился в нашем дивизионе — высокий стройный красавец с мужественным лицом, украшенным усами под Чапаева. Что-то ему тогда не понравилось — то ли показалась неудачной маскировка машин и орудий, то ли палатка для командира дивизиона, наспех поставленная вблизи дороги.
Подозвав Новикова, комдив на виду у всех грубо отчитал его, а уезжая, гневно бросил:
— Орден успел нацепить, а маскировке не научился! — При этом глаза его сверкнули так яростно, что окажись Новиков рядом — испепелил бы его взглядом. А ведь орден Александра Невского командир дивизии сам вручил Новикову всего неделю назад после тяжелейших боев в районе Понырей за решительные и умелые действия дивизиона.
Помню, зайдя в палатку, где были я и Мартынов, Новиков схватил руками орден, рванул его так, что креплением разорвал гимнастерку и швырнул ни в чем неповинную награду в угол:
— Сам нацепил, а меня упрекает! — и долго потом ее мог успокоиться от оскорбительного разноса.
Но вернемся к той злополучной ночи.
Приказ обсуждению не подлежал. Хоть Новиков и горячился, а отменить его не мог. Поняв все и немного успокоившись, я пошел за своими бойцами и пушкой. Когда орудие было подготовлено и собрались огневики и красноармейцы моего взвода, подошел Новиков.
— Повезете орудие на передовую для стрельбы прямой наводкой, — сказал командиру орудия.— Огневую позицию укажет лейтенант. Цели спросите у командира батальона. Я к утру приду. Сухие портянки с собой взяли? — спросил солдат и ко мне: — Малиновский, отправляйтесь!
Не зря спросил Новиков о портянках. Пока мы довезли орудие до передовой, перетащив его через многочисленные незамерзшие болотные языки, то и дело перерезавшие лес, сапоги наши нахлебались воды. Выйдя из последнего, тринадцатого или четырнадцатого по счету, болота, намотали сухие портянки на закоченевшие ноги. Стало теплее, но мокрые сапоги холодили ноги. Терпи, казак, атаманом будешь!
Вот наконец и передовая. Я уже раньше был здесь, поэтому сразу нашел блиндаж командира батальона. Вдвоем выбирали место для орудия.
К концу ночи все было сделано: готов орудийный окоп, подтащено на руках, установлено и замаскировано орудие. Подготовлены снаряды. Вырыты окопы для расчета. К счастью, немцы нас не обнаружили.
Обессиленные, мы свалились на бруствер орудийного окопа, потные и жаркие. Первая часть приказа, зависевшая только от нас, была выполнена. А утро уже надвигалось. Скоро придет Новиков, и мы пойдем к командиру батальона узнать, с какой ротой бежать в атаку...
Смертельная усталость сковала тело и вытеснила все мысли, кроме одной, упрямо мелькающей в мозгу: "Не успеешь — расстреляю!"
Перед рассветом к нам подошел командир батальона вместе с незнакомым офицером в белом полушубке с планшеткой на боку. Веселым голосом тот сказал: "Артиллеристы, сматывайте удочки, смена пришла!"
Нашу дивизию подменяла свежая, подошедшая этой ночью.
Для дивизии это были последние бои под командованием Заиюльева. Затем его направили на учебу в Академию Генерального штаба. Впоследствии, уже после победы, ему пришлось воевать в Корее. Вернулся с пулей под сердцем. Закаленный долгой военной службой организм справился и с этим.
9 мая 1974 года у Большого театра в Москве, где собрались ветераны дивизии, я увидел Заиюльева снова. Николай Николаевич — уже генерал — был по-прежнему подтянут, все еще красив и немногословен. И все-таки не он оказался в центре внимания однополчан. Им был Николай Борисович Ивушкин — начальник политотдела дивизии, не раз выручавший многих от гнева ее командира. Заиюльев это почувствовал и на остальные встречи не приходил. К концу жизни он остался в одиночестве при живых жене и дочери. Допускал к себе лишь бывшего командира батальона, жившего по соседству и ухаживавшего за ним, как добрая нянька. Это была расплата, но не столько за его характер, в принципе Заиюльев был неплохим человеком, сколько за пороки сталинской системы, которой он бездумно служил.
Недолгим был наш отдых. Практически его не было. Отошли немного в тыл, постояли дней пять в лесу, а затем вернулись назад и снова заняли боевые порядки. Вплотную к Припяти продвинуться не удалось, там — сплошные болота. В нашем расположении их тоже хватало. Начальник штаба дивизиона дал мне поручение — "студебеккером" перетащить одну из гаубиц через замерзший узкий приток Припяти впереди наших позиций — посмотреть, выдержит ли лед орудие, если придется продвигаться вперед. Гаубицу прицепили к "студебеккеру". Я сел в кабину, и машина благополучно выползла на берег. Но под гаубицей лед начал трещать, и она провалилась в воду. К счастью, у "студебеккера" была мощная лебедка. Мы отцепили гаубицу, развернули автомашину, поскольку лебедка у нее впереди, и прикрепили трос к лафету орудия. Что-то будет? Но вот трос начал наматываться, и гаубица медленно выползла на берег. Легко отделались!
Больших боев пока не было. Один из наших командиров батареи капитан Павел Иванович Бешлега, сменивший убитого на Курской дуге Панкратова, и с ним два радиста ушли со стрелковым батальоном по нейтральной полосе вдоль Припяти в тыл к немцам. Каких-либо сведений от них еще не поступало.
К вечеру меня вызвал майор Новиков!
— Поздравляю, тебе добавили звездочку! Теперь ты лейтенант,— сообщил он.— Отмечать будешь потом, а сначала придется потрудиться. Батальон, с которым ушел Бешлега, забрался очень далеко, наши пушки туда не достанут. Придется тащить к нему хотя бы одно орудие. Батальон завтра утром вступает в бой, времени в обрез. Находятся они километрах в 16— 18 от нас. Примерно вот здесь.— Новиков поставил крестик на моей карте.— В штабе полка сказали, чтобы я поручил это тебе,— добавил он как бы оправдываясь.— Придется идти по компасу, а ты в этом деле виртуоз! Не задерживайся, отправляйся прямо сейчас. Бешлега должен успеть еще затемно поставить пушку на прямую наводку. Вопросы есть?
Я ответил, что все ясно.
Уже темнело, когда мы выступили. Две пары лошадей тащили орудие. Впереди шел я. За пушкой шагали пять бойцов орудийного расчета. Движению мешали кусты и глубокие болотистые места. "Хоть бы не утопить пушку и лошадей", — думал я. Вначале мы шли по направлению к Припяти, чтобы выйти на никем не занятую болотную полосу, потом повернули направо. По моим прикидкам выходило, что отсюда надо двигаться прямо на север. Беззвездная ночь, густо падающий снег, занесший все следы, затрудняли ориентировку. Я все время посматривал на компас. На немецкой передовой, справа от нас, время от времени взлетали осветительные ракеты, раздавались редкие очереди автоматов. Постепенно и передний край остался у нас за спиной.
Мы пробирались очень долго, почти не отдыхая. Чем дальше, тем больше возрастала тревога. Вначале я считал шаги, пытаясь точнее определить место поворота, и мне удалось это сделать. Но вот пошли параллельно реке, и дальше вести счет шагам стало бесполезно. Начались густые кустарники, канавы, топкие болотные участки, которые приходилось объезжать. Как же тут идти по азимуту? Многие мучительные часы кружили мы среди болотных топей и кустарников. Падающий снег забивал глаза, ночная тьма окружала нас со всех сторон и пугала причудливыми очертаниями одиноких кустов, похожих на людей. Часа в четыре ночи, когда уже отшагали не меньше пятнадцати километров, стало казаться, что мы окончательно заблудились. Да разве можно найти батальон среди этого моря кустов? Но не выполнить приказ тоже нельзя. Теперь я понял всю трудность моего задания. Что же делать?
Мы продолжали идти вперед, забыв про усталость и мокрые ноги. Подумалось: "Неужели заблудился? Чего доброго — вместо батальона притащу пушку к фашистам!" Я был уже готов остановиться и подождать утра, чтобы обнаружить батальон по звукам боя, когда нам наперерез из-за куста внезапно вышли радисты Бешлеги с рацией. Случилось так, что рация перестала работать, и комбат послал их за новой. Обрадованные, мы двинулись по следам радистов. Через полчаса я передал Бешлеге задание командира дивизиона. Он затащил меня в наскоро вырытую землянку, а сам пошел устанавливать орудие. Утром, еще до начала боя, я отправился в обратный путь.
К обеду прибыл в штаб дивизиона. После моего доклада Новиков сказал:
— Радисты доложили, что видели вас. Их после встречи с вами обстреляли немецкие автоматчики-патрули. Фрицы должны были контролировать болото. Я очень беспокоился. Но тебе, лейтенант, повезло! Как говорится, пронесло, успел проскочить! — Он весело взглянул на меня. — Иди отдыхай!