Once again: «Чему смеетесь? над собою смеетесь!..» - в контексте мировой литературы
Сусуму Нонака
Сайтами, Япония
Анотація
У статті здійснено спробу ще раз звернути увагу на відомі слова із п'єси М. Гоголя «Ревізор»: «Чему смеетесь? Над собою смеетесь!..» (Гоголь, 2003, с. 83). У колі наших наукових інтересів є такі моменти: по-перше, можливість зіставлення гоголівської фрази із віршами Горація «Quid rides? Mutato nomine, de tefabula narratur (Над чим смієшся? Зміниш ім'я - про тебе мовиться)» (Horace, 1929, p. 8; Гораций, 1970, c. 247); по-друге, розгляд прикладів алюзії на цей вислів у Східній Азії (Сосекі Нацуме, Лу Сінь). Сподіваємося, що наша праця стане частиною широкого обговорення питання щодо того, яку роль відіграє сміх у розвитку світової літератури, зокрема в Новий час. Важливою щодо цього видається самозверненість сміху, що спонукає людину побачити істину про саму себе. Формула «сміх - самопізнання - істина», утілена в художньому образі, відводить наведеним вище словам Горація й М. Гоголя особливе місце в історії світової літератури.
Ключові слова: Гоголь; «Ревізор»; Горацій; «Сатири»; сміх; Новий час; Сосекі Нацуме; Лу Сінь. «Чему смеетесь?» и «Quid rides?» - в чем вопрос?
По поводу аллюзии или сходства выражений Горация и Гоголя существует замечание Морица Михельсона в известном справочном словаре «Русская мысль и речь: Свое и чужое», изданном в 19031904 годах.
В статье о «Чему смеетесь? Над собою смеетесь!» дана ссылка на стихи Горация: «Quid rides? Mutato nomine de te fabula narrature» с русским переводом: «Чему смеешься? переменивши имя, о тебе Басня повествует» (Михельсон, 1997, с. 497).
Между тем, это замечание, по-видимому, не привлекло широкого внимания. Насколько нам известно, нет работы, подтверждающей или развивающей эту версию.
В двух полных собраниях сочинений Н. Гоголя (Гоголь, 2003; Гоголь, 2009), вышедших в нашем веке, в комментариях к «Ревизору» нет упоминания о вышеуказанных словах римского поэта.
Спрашивается, почему это так.
Пожалуй, причин несколько:
(1) Вообще, два выражения не похожи друг на друга. Этот вопрос мы обсудим позже, но нам кажется, что между ними присутствует определенное сходство по отношению к постижению сущности и роли смеха.
(2) Было бы кощунственно предположить, что знаменитые слова Гоголя происходят от кого-то другого, даже если это классический римский поэт.
Однако если бы существовала связь Гоголя с Горацием по этому поводу, это дало бы еще одно свидетельство важной связи гоголевской пьесы с европейской классической литературой, что совсем не умалило бы значения первой.
Действительно, никто не считает кощунственным, что стихи Пушкина «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» основаны на аллюзии к оде Горация «Exegi monumentum».
(3) Нет доказательств того, что Гоголь имел в виду данное выражение Горация, когда писал слова Городничего, в отличие от Пушкина, который цитирует Горация как эпиграф. Насколько нам известно, не существует прямых доказательств в пользу нашего предположения. Хотя, конечно, Гоголь учил латинский язык в гимназии в Нежине (Виноградов, 2017, т. 1, с. 355).
Кстати, в монографии «Римская литература в России в XVIII - начале ХХ века» Алексей Любжин отмечает по поводу Горация: «Несомненно, этот поэт - один из тех, кто оказал наибольшее влияние на русскую литературу» (Любжин, 2007, с. 101).
Что же касается слов Горация «Quid rides?...», их известность между русскими интеллектуалами начала XIX века подтверждается, например, следующим отрывком из письма К. Батюшкова к Н. Гнедичу от декабря 1809 года: «Что сделал Михаил Никитич?
Засмеялся и оставил стихи у себя. Quid rides? Fabula de te narratur! Вот и твоя история!» (СЛКС, 1997, с. 652). Кроме того, кто не помнит, что Тарас Бульба упомянул этого римского поэта: «Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?» (Гоголь, 2009, т. 2, с. 306).
Все это достаточно свидетельствует о близости Горация и Гоголя. Но близость не будет доказательством, если мы ограничимся обсуждением в рамках традиционного сравнительного литературоведения, которое занимается, главным образом, вопросами «влияния». Нам же представляется, что будет плодотворным сопоставить эти слова именно на основании «сходства», поскольку данное сходство само по себе заслуживает большого внимания. Но прежде чем им заняться, следовало бы рассмотреть, как данные слова появились в «Ревизоре».
Как появились слова Городничего?
Слова Городничего «Чему смеетесь? над собою смеетесь!..» так известны и знакомы, что нам кажется, будто они всегда существовали в «Ревизоре». На самом деле они появились в его «окончательной редакции» 1842 года, написанной на шесть лет позже первой редакции 1836 года. В первом представлении «Ревизора», о котором так много говорили и писали1, этих слов не было.
Согласно комментариям к «Ревизору» в Полном собрании сочинений ИМЛИ (Гоголь, 2003, с. 537-640), этих слов Городничего не было ни в первом (1836 г.), ни во втором (1841 г.) изданиях, они появились в редакции, которую Гоголь сделал для четырехтомных Сочинений, вышедших в 1842 году. В процессе работы Гоголь пользовался экземпляром первого издания (АР36), в котором наблюдается и вариант: «Чего смеетесь, над собой же смеетесь» (Гоголь, 2003, с. 465); по-видимому, это первое появление этих бессмертных слов.
По этому поводу комментаторы отмечают: «Характер Городничего в процессе правки текста первого издания приобретает (при сохранении некоторого благодушия) более грубые, резкие черты. Наиболее ярко это раскрывается в финале комедии, в последнем монологе Городничего» (Гоголь, 2003, с. 622).
Дело в том, что его монолог в редакции первого издания показывает «достаточно сдержанную реакцию человека, попавшего в щекотливое положение» (Гоголь, 2003, с. 622); в окончательной же редакции Гоголь изображает «разъяренного собственной слепотой и собственным бессилием человека» (Гоголь, 2003, с. 622). Комментаторы объясняют: «Подобная реакция связана не только с тем, что Городничий осознает себя одураченным, но и с боязнью превратиться в объект насмешек» (Гоголь, 2003, с. 622-623). Именно в таком контексте следует понять его слова «Чему смеетесь? над собою смеетесь!..» и злобную инвективу в адрес литераторов. Такую же важную роль в появлении данных слов сыграли, по утверждению комментаторов, прошедшие шесть лет после первого представления пьесы. И откровенное указание на объект смеха («над собою смеетесь»), и обыгрывание в самом тексте комедии старых, послепремьерных претензий к автору «Ревизора» - все это говорит о том, что Гоголь вновь возвращается к ситуации 1836 г., воспринимая ее не так болезненно, более отстраненно (Гоголь, 2003, с. 623).
Учитывая, что во второй редакции 1841 года данных слов Городничего еще не было, можно предположить, что они появились в процессе работы над пьесой в июне-июле 1842 года, причем довольно быстро, как при кристаллизации перенасыщенного раствора. Примечательно, что в пьесе «Развязка Ревизора», написанной как приложение к «Ревизору» в 1846 году (т. е. четырьмя годами позже написания окончательной редакции), данным словам Городничего отведено чуть ли не центральное место по отношению к концепции «Ревизора». Спор о ней идет именно вокруг слов Городничего:
«Семен Семеныч. Я даже вижу вред. В пиесе выставлено нам униженье наше; не вижу я любви к отечеству в том, кто писал ее. И притом какое неуважение, какая даже дерзость... я уж этого даже не понимаю: как сметь сказать в глаза всем: «Что смеетесь? над собой смеетесь!»
Федор Федорович. Но, друг мой, Семен Семеныч, ты позабыл: ведь это не автор говорит, ведь это говорит городничий, это говорит рассердившийся, раздосадованный плут, которому, разумеется, досадно, что над ним смеются.
Петр Петрович. Позвольте, Федор Федорыч, позвольте вам, однако ж, заметить, что слова эти точно произвели странное действие; и, вероятно, не одному из сидевших в театре показалось, что автор как бы к нему самому обращает эти слова: «над собой смеетесь!» Говорю это... вы не примите моих слов, господа, за какое-нибудь личное нерасположение к автору, или предубеждение, или... словом, не то чтобы я имел что-нибудь противу него, понимаете, но говорю вам мое собственное ощущение: мне показалось, точно как бы в эту минуту стоит перед мною человек, который смеется над всем, что ни есть у нас: над нравами, над обычаями, над порядками, и, заставивши нас же посмеяться над всем этим, нам же говорит в глаза: «Вы над собой смеетесь».
Первый комический актер. Позвольте, здесь мне сказать слово: вышло это само собой. В монологе, обращенном к самому себе, актер обыкновенно обращается к стороне зрителей. Хотя городничий был в беспамятстве и почти в бреду, но не мог не заметить усмешки на лицах гостей, которую возбудил он смешными своими угрозами всех обманувшему Хлестакову (...). Намеренья у автора дать именно тот смысл, о котором вы говорите, не было никакого; я это вам говорю, потому что знаю небольшую тайну этой пиесы. Но позвольте мне с моей стороны сделать запрос: ну что если бы у сочинителя точно была цель показать зрителю, что он над собой смеется?» (Гоголь, 2003, с. 116).
Как видно, все это очень сложно; сложно понять, кому из действующих лиц предоставлена авторская мысль по поводу слов Городничего и правильно ли она объясняет концепцию пьесы, между тем как Гоголь в последние годы склонен был давать морализированные толкования своих произведений. Но очевидно, что он хотел обратить внимание читателей на слова Городничего как важный ключ к «Ревизору». И действительно, как замыслил Гоголь, зрители и читатели пьесы не могут не задумываться, как понять эти слова.
Сопоставимы ли слова Гоголя и Горация?
Повторим, что прямых доказательств «тени Горация» в рождении гоголевского выражения не существует. Но нам кажется, что стоит сопоставить их слова на основании сходства по форме и смыслу.
(1) Формальное сходство. Важно, что и Гораций, и Гоголь используют прием «обращения к читателям / зрителям», действующий в двух планах сюжета и метасюжетности. Читатели и зрители понимают, что данные слова, сохраняя сюжетное значение, направлены к ним как метасюжетное обращение: содержание сюжета не о других, а о них самих. Второе формальное сходство состоит в том, что оба выражения основаны на форме «вопрос - ответ». К тому же, тот, кто задает вопрос, тут же дает ответ:
Чему смеетесь? - Над собою смеетесь! Юрий Манн вносит коррективы в общепринятое мнение, что общественные отклики на первое представление «Ревизора» произвели ошеломляющее впечатление на писателя и вызвали его отъезд за границу (Манн, 2004, с. 429-433).
Quid rides? - (Mutato nomine,) de te fabula narratur.
То есть это не столько диалог, сколько неожиданное для слушателей откровение, и в этом заключается комизм этих выражений.
Обратим внимание и на сходство по ритму. Если опустить фразу «Mutato nomine», в слоговой структуре наблюдается некоторая параллель: 5 - 7 (Гоголь), 3 - 8 (Гораций). В обеих фразах перевес разгадки или разъяснение по числу слогов соответствует его перевесу по смыслу.
(2) Смысловое сходство. И «Сатира», и «Ревизор» глубоко связаны с жанром сатиры. Как известно, стихи Горация в оригинале называются «Sermones», но традиционно переводились чаще всего как «Сатиры».
Что касается «Ревизора», то широко признано, что пьеса не ограничивается жанром сатиры, а богаче по содержанию. Например, Юрий Самарин еще в 1842 году писал (в письме к К. Аксакову, которое последний переслал Гоголю): «Ужели не всякому ясно, что нет поэта, который бы был так далек от сатиры, как Гоголь» (Гоголь, 2009, т. 12, с. 231). Ольга Меерсон, выделяя значение слов Городничего, отмечает: «Гоголь, заключивший "Ревизор" словами "над собой смеетесь", привнес в свои произведения, включая «Ревизора», множество элементов помимо сатиры» (Меерсон, 1997, с. 26).
На наш взгляд, самый важный момент, сближающий слова Гоголя и Горация - это «самообращенность смеха», или направленность смеха к самому себе. Проще говоря, думаешь, что смеешься над другим, а вдруг поймешь, что речь идет именно о тебе и ты смеешься над собой. Пожалуй, этот момент самопознания придает этим словам особенное место в истории смеха, открывая важное значение смеха для познания человеком самого себя. Это связывает слова Горация и Гоголя с фразой «Познай самого себя».
Как известно, эпиграф гоголевской пьесы «На зеркало неча пенять, коли рожа крива» также выделяет момент самопознания и значение смеха для него. У Горация же тоже известный стих: «Quam- quam ridentem dicere verum quid vetat? (Правда, порою не грех и с улыбкою истину молвить)» (Horace, 1929, p. 6; Гораций, 1970, с. 246). Подразумевается, что смех не искажает предмета, а скорее показывает его настоящий образ. А истина важна для человека постольку, поскольку она имеет отношение к нему самому, иначе говоря, имеет момент самопознания. То есть в данных словах выделяется не столько нейтральная правда, сколько событийная истина о самом себе, путем к которой порой служит смех.
Но в каком контексте важной представляется самообращенность смеха? Возможно, в том контексте, в каком самообращенность считается одним из существенных черт образа мысли Нового времени: например, такие понятия, как «рефлексивность» («reflexivity») А. Гиддэнса (Giddens, 1990) и «наблюдение второго порядка» («the second-order observation») Н. Лумана (Luhman, 1998) относятся к моменту самообращенности как основному принципу модерна. Именно в этом контексте слова Горация и Гоголя обращают на себя всё больше внимания, представляя собой художественную формулировку самообращенности смеха.
Таким образом, «сходство» горациевой и гоголевской фраз можно рассматривать с типологической точки зрения или с точки зрения мировой литературы: развитие одной мысли и ее художественное выражение, а также переакцентирование на нее в новом контексте мировой истории.