Уже Исидор Севильский снабдил средневековых авторов соответствующими представлениями. В девятой книге «Этимологий» («Liber nonus. De lunguis, gentibus, regnis, civibus, affinitatibus») он утверждает, что племена созданы многообразием языков, и отождествляет племя и «нацию» Sancti Isidori. Etymologiarum libri XX // Patrologia latina. T. 82. Col. 328, 349.. Опираясь на эти же кодифицированные Исидором Севильским дефиниции и толкования, средневековые авторы «латинского» мира считают уже само собой разумеющимся, что разные «нации» отличаются друг от друга «происхождением, нравами, языком и законами» («genere, moribus, lingua, legibus»).
Так пишет, например, Регинон Прюмский (умерший в 915 г.) Reynolds S. Medieval «origines gentium» and the community of the realm // History. Vol. 68. № 224 (1983). P. 383-384. -- Статья С. Рейнольдс переиздана в хрестоматии: Nationalism. Critical Concepts in Political Science. Vol. 2 / Ed. by J. Hutchinson and A. D. Smith. London; New York, 2001.. В начале XIV в. для Энгельберта Адмонтского было уже естественно писать, что и политические объединения, королевства, отличаются друг от друга потому, что в их основе лежат разные «родины», языки, обычаи и законы, и в идеале каждое королевство должно опираться на один «народ» ReynoldsS. Medieval «origines gentium»... P. 388.. Эти слои и конструкции средневековой западной культуры многократно описаны и проанализированы Одна из самых убедительных работ на эту тему -- книга польского историка Б. Зентары (Zientara B. Swit narodow europejskich. Powstawanie swiadomosci narodowej na obszarze Europy pokarolinskiej. Warszawa, 1985). Книга переведена на немецкий язык, результаты исследования суммированы в статье на французском языке: Zientara B. La TOnscience nationale en Europe Occidentale au Moyen Age. Naissance et mechanismes du phenomene // Acta Poloniae Historica T. 46 (1982). P. 5-30. - Классический труд в этой области -- упомянутая выше многотомная книга А. Борста (BorstA. Die Turmbau von Babel. Bd 1-6. Stuttgart, 1957-1961). См. также: Eichenberger T. Patria. Studien zur Bedeutung des Wortes im Mittelalter (VI- XII Jahrhundert). Sigmaringen, 1991; Nation et nations au Moyen Age. XLIVe Congres de la SHMESP. Prague, 23-26 mai 2013. Paris, 2014; Этносы и «нации» в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время. СПб., 2015..
Как христианские дискурсы взаимодействуют с представлениями об идентичности «наций» в западных, «латинских» культурах Средневековья? Конечно, богословский опыт латинского христианства в Средние века включал очень разнообразные тенденции, но в не-богословских текстах возобладала линия на признание естественной множественности народов, и библейские предания отступали на второй план перед стремлением прославить «свой» народ и его язык BorstA. Die Turmbau von Babel. Bd 1. S. 729.. Тренд к осмыслению истории как «общечеловеческой» уступил место пониманию истории как суммы отдельных «национальных» историй, примиренных так или иначе с «Вавилонской катастрофой» Borst A. Die Turmbau von Babel. Bd 1. S. 729-730.. Тот взгляд, который защищался Иоахимом Флорским и другими монахами-аскетами и постулировал абсолютную ценность будущего «наднационального» единства людей, становился нехарактерным. Франциск Ассизский, например, восхищался именно таким миром, в котором существует множество разных народов и языков.
Суммируя, можно заключить вместе с А. Борстом, что уже в Средние века для каждого народа нашли и предков-родоначальников, и особый язык, так что «постепенно под латинской крышей народы Европы превратились в нации и государства» Borst A. Die Turmbau von Babel. Bd 1. S. 822..
Эпоха универсалистского взгляда на человечество подошла к концу, по авторитетному мнению А. Борста, уже в начале XIV в. Borst A. Die Turmbau von Babel. Bd 1. S. 823. Во второй половине XIV в. повсюду виден поиск «национального» самоутверждения, утверждение и защита «своего», идеал многоязычия и латыни как единого для всех христиан языка Borst A. Die Turmbau von Babel. Bd 1. S. 920.. Идея «божьего народа» постепенно разрушилась BorstA. Die Turmbau von Babel. Bd 1. S. 922.. Поздняя схоластика отбросила старые универсалистские схемы и «стала рассматривать языки и народы как лишь естественно-природную данность» Borst A. Die Turmbau von Babel. Bd 1. S. 920., и Данте был в этом отношении исключением, подтверждающим как раз общее правило. Общее «мистическое тело» церкви стало сосуществовать с обособленными, индивидуальными «телами» отдельных государств и наций.
Известное классическое исследование Э. Канторовича Kantorowicz E. Mourir pour la patrie (Pro Patria Mori) dans la pensee politique medievale // Kantorowicz E. Mourir pour la patrie et les autres textes. Paris, 1984. P. 105-141; Kantorowicz E. H. Pro Patria Mori in Medieval Political Thought // American Historical Review. 1951. Vol. 56. P. 472-492). -- См. также: Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М., 2014. С. 333-378 (раздел «Pro patria mori»). показало, как эти процессы шли, например, во французской средневековой культуре. Важно увидеть, как именно концепт «мистического тела» стал прилагаться в христианской мысли к тому или иному светскому государству, а потом и к стоящей за государством «нации». Первоначально, конечно, понятие «мистическое тело» имело сугубо евхаристический смысл, но с середины XII в. стало постепенно применяться к церкви как институту, приобретя характер законченной формулы (unum corpus mysticum cuius caput Christus) в булле «Unam Sanctam» Бонифация VIII. Все это происходит, как подчеркнул Канторович, тогда, когда, во-первых, папство и Церковь утвердились не только как религиозный, но и как светский институт, как автономная полития среди других политий; во-вторых, распространились органологические и корпоративистские представления о государстве, в духе отождествления Иоанном Солсберийским государства и respublica с человеческим телом. К этому добавились приобретшие фундаментальное значение представления о persona ficta как сообществе индивидов или институте, обособленном от других сообществ и институтов. Понятия, относящиеся к церкви, стали переноситься на государство и наоборот, так что самый концепт Церкви наполнился юридическим и светски-корпоративистским значением, а государство стало восприниматься едва ли не религиозно как «мистическое тело» Kantorowicz E. Mourir pour la patrie... P. 131..
Юристы писали о corpus reipublicae mysticum или о таких corpora mystica как деревенская община, городская корпорация, провинция, государство и человеческая ойкумена. В связи с этим иpopulus предстал уже не как коллектив, состоящий из отдельных индивидов, а как hominum collectio in unum corpus mysticum, и таковым могли выступать и само государство, и составляющие его подданные. Годфруа де Фонтен в конце XIII в. уже писал, что «Chacun fait par nature partie d'une communaute sociale, de telle sorte qu'il est aussi un membre d'un corps mystique», и этим «телом» может оказаться и корпорация, и городская община, и «народ», и «нация» Kantorowicz E. Mourir pour la patrie... P. 131..
В ряду других логических построений формула pro patria mori приобрела религиозно-сакральный и именно «христианизированный» смысл, patria и natio выступают уже как едва ли не синонимы, а amor patriae видится как христианская и именно религиозная caritas. Один из авторов оставил формулу «Amor patriae in radice charitatis fundatur», поставив в своих рассуждениях родину и семью в один ряд, в то время как другие авторы, говоря о христианских добродетелях, начали ставить преданность родине выше, чем преданность семье, помещая ее сразу за преданностью самому Господу. Некоторые же шли еще дальше, утверждая, что смерть за родину подобна смерти Спасителя во имя искупления всего человечества. Следующий шаг уже требовал, чтобы человеческая жизнь в случае необходимости приносилась бы в жертву ad usum publicum, потому и глава мистического тела того или иного государства, король, готов принести себя в жертву ad usum publicum... В этом случае государство выступает как аналог церкви, король -- как аналог папы, и параллелизм между религиозным и светским мистическим телом достигает здесь своей кульминации. «Начиная от этого крайнего пункта, историку будет легко проследить путь, который приведет в конце концов к до-модерному, модерному и ультра-модерному государственничеству»; погибель во имя государства приобрела тут «ту же ценность, что и погибель крестоносца во имя дела Божьего» KantorowiczE. Mourir pour la patrie... P. 139..
Продолжая ту же линию анализа, можно было бы обратиться к опыту других стран «латинского» мира, и, судя по результатам многочисленных исследований, результат был бы схожим: средневековые хроники и другие тексты, формировавшие средневековую «национальную» память в западно-христианских культурах, исходят из того, что дискурсы христианской идентичности никак не «стирают» племенную идентичность соответствующих nationes. Это видно, например, из французского материала, который показывает, что для средневековых источников характерны представления об истории Франции и ее населении как истории сообществ, наделенных особой, именно Франции и французам присущей культурной идентичностью, и христианство никак эту идентичность под вопрос не ставит.
Вряд ли ошибается К. Бон, когда пишет, что во Франции, начиная с XV в., «национальное чувство стало вполне осознанным. Нация, наконец, обрела свое лицо. Она видится матерью, ради которой все французы должны пожертвовать жизнью, коли необходимо. Национальная идеология приобрела связность и внутреннее единство» Beaune C. Naissance de la nation France. Paris, 1985. P. 459-460.. При этом, в отличие от других французских историков, К. Бон не ставит под сомнение, что это «национальное чувство», конструируемое в истории Франции от поколения к поколению, было и этническим Beaune C. Naissance de la nation France. P. 455.. Она констатирует, что «Франция -- это, во-первых, сообщество французов, которые жили прежде, живут теперь и родятся в будущем. Хотя и разделенная на три сословия. она включает всех и каждого. В категориях Средневековья нация это «раса» В стихии французского языка «этнос» понимается как «расовое» явление.. Этим объясняется витальность троянского мифа. Единство крови объясняет общие врожденные черты населения, воинские достоинства и чистоту веры» Beaune C. Naissance de la nation France. P. 455..
Такие представления, вполне укоренившись уже к концу Средневековья, в XVI в., особенно в эпоху религиозных войн, превращаются в широко укорененный в общественном сознании дискурс «французского национального чувства» См., в частности: Yardeni M. 1) La conscience nationale en France pendant les guerres de religion (1559-1598). Paris; Louvain, 1971; 2) Enquetes sur l'identite de la «nation France». De la Renaissance aux Lumieres. Seyssel, 2004.. Позднее же, во Франции XVII-XVIII вв., католицизм не только не препятствовал развитию «французского национального чувства» и французского раннего национализма, но и вносил большой вклад в их формирование. После катастрофы религиозных войн, в XVII в., в эпоху восстановления почти абсолютного господства католицизма в общественной жизни, по мнению Д. Бэлла, сакрализация концепта «родина» усиливала влияние католической церкви, потому что французы почитали земную родину в такой манере, какую невозможно не назвать «католической» Bell D. A. The Cult of the Nation in France. Inventing Nationalism, 1680-1800. Harvard, 2001. P. 43..
Родина становилась светским эквивалентом «мистического тела Церкви» для все большего числа людей Bell D. A. The Cult of the Nation in France. P. 38., а в XVIII же веке идея преданности родине стала заступать на место идеи преданности религии; рождавшийся французский национализм рождался одновременно и изнутри христианской системы верований, и в антиклерикальной оппозиции к ней Bell D. A. The Cult of the Nation in France. P. 7.. Как именно? Перестав смотреть на себя как на часть иерархии, соединявшей небеса и землю через институт церкви и богоустановленную монархию, французы фактически перенесли идею и логику церковного сообщества на нацию как «обособленное, униформизированное и суверенное сообщество равных между собой членов» Bell D. A. The Cult of the Nation in France. P. 7-8.. В целом, по заключению Д. Бэлла, ранний французский национализм оставался «под мощным воздействием христианской традиции», так что не нация выражала себя в церковной принадлежности, но религия -- в нации Bell D. A. The Cult of the Nation in France. P. 8..
Как мы видим, есть очень много весомых оснований, чтобы выводить генеалогическую траекторию западных национальных идеологий из особенностей «латинской» средневековой богословско-интеллектуальной культуры, установки которой в той области, которая нами относится к «этническому», были локально-специфическими, а не «общехристианскими». Локально-специфическим был и созданный в Византии сценарий развития дискурсов «протонационального», в которых субъектами христианской истории (то есть истории тех, кто принял крещение) оказывались не множественные nationes, а «новые люди», ставшие единым «народом Божиим».
Этот дискурсивный сценарий был выражен «Повестью временных лет»; позднее тот же сценарий, как кажется, осуществлялся в других текстах русского Средневековья, приведя к культуре Московского государства, которой «этническое» определение «русскости» оказалось чуждым. Судя по всему, та же тенденция присутствовала -- то угасая, то снова выходя на поверхность -- в представлениях и книжников, и широких кругов православного населения украинско-белорусских земель.
Подводя же общий итог, мы, прежде всего, подчеркнем, что настоящая статья никак не предполагает ни строгих, ни, тем более, окончательных суждений о том, как именно византийско-христианская богословская традиция взаимодействовала с зарождением и эволюцией дискурсов этнической или этно-национальной идентичности Руси.
Тем не менее, в источниках и в накопленных в науке знаниях о богословско-экзегетических христианских традициях обнаруживаются основания для тезиса: в богословском мышлении византийско-православного типа присутствовали представления и конструкции, которые препятствовали складыванию таких подходов к пониманию и артикуляции идентичности включенных в Церковь сообществ христиан, которые видели бы в этих церковных сообществах Руси этносы или «нации» (nationes).
Сделать более определенный вывод не позволяют многочисленные лакуны в наших знаниях. Пока не прочитаны должным образом и в должном объеме тексты киевской и удельной эпохи и тексты Московской Руси. Еще больше лакун в изучении текстов украинско-белорусской православной культуры XIV-XVII вв. Это касается едва ли не в первую очередь пришедших на Русь текстов патристики, агиографии, гомилетики, богослужения. Даже такой лежащий на поверхности материал, как отличия текстов славянской Библии от текстов Вульгаты Первый зондаж в этой области сделан в статье: Дмитриев М. В. «Русский народ» или «люди Божии»? С. 300-303., пока никак не взят во внимание соответствующими исследованиями.
| Управление человеческими ресурсами. Гунина И.А., Логунова И.В |