Традиция и культурная память в контексте социальных инноваций
Васильев Алексей
Аннотация
В статье рассматривается проблема традиции в том виде, как она была поставлена теоретической мыслью Запада в XVII-XVIII вв., а затем подвергалась переосмыслению на протяжении всего XX столетия ведущими представителями культурной (социальной) антропологии, социологии, cultural studies, memory studies и др. Особенное внимание уделяется трансформациям в понимании традиции, произошедшим в конце XX - начале XXI века, в числе которых отмечается выход в 1983 году в Кембридже антологии «Изобретение традиции», под редакцией Э.Хобсбаума и Т.Рейнджера. В статье используются методы теоретической культурологии, а также привлекается генетический метод, позволяющий дать характеристику явлению, исходя из особенностей его происхождения, и отчасти компаративистский подход. Новизна исследования заключается в том, что в автором впервые проводятся корреляции между «традициологией» и memory studies как представляющих собой, по сути, одну и ту же область комплексного исследования феномена передачи культурной информации и постоянно развертывающегося процесса реконструкции культуры. Помимо этого, делает вывод о том, что концепт традиции в современном социально-гуманитарном знании трансформируется в направлении, сближающим его с понятием культурной (социальной) памяти.
Ключевые слова: традиция, исследования традиции, науки о культуре, исследования памяти, культурное наследие, культурная память, социальные ценности, история, прошлое, социальные практики
The paper examines the question of tradition as it was raised by theoretical thought of the West in the XVII-XVIII centuries and then was being reconsidered throughout the whole XX century by leading scholars in the field of cultural (social) anthropology, sociology, cultural studies, memory studies, etc. The author of the article pays special attention to transformations in understanding of tradition occurred at the end of XX - the beginning of the XXI centuries, among which the issue in 1983 in Cambridge the anthology «The invention of tradition» (edited by E. J. Hobsbawm and T. O. Ranger) is emphasized. The methods of of theoretical cultural research are used, as well as the genetic method allowing to give the characteristic to the phenomenon proceeding from the features of its origin, and partly the approach of comparative studies are used. We make correlations between "traditiology" and memory studies as the same area of complex study of phenomenon of transfer of cultural information and constantly developed process of reconstruction of culture. We also trace correlation between “tradition studies” and memory studies as representing, in fact, the same area of interdisciplinary study of transmission of cultural information and constantly developing process of reconstruction of culture.
Keywords:
social values, cultural memory, cultural heritage, memory studies, cultural sciences, tradition studies, tradition, history, the past, social practices
Одним из важнейших достижений социально-гуманитарного знания XX века стало понимания связи образа прошлого с настоящим, текущим состоянием общества. Социологи и историки осознали (историкам это осознание далось более болезненно), что представления о прошлом постоянно трансформируются, что они являются не застывшей суммой исторических истин, а скорее функцией от непрерывных социальных изменений. Более того, образы прошлого являются активными «игроками» современности и любой значимый проект социально-политических и экономических трансформаций должен включать в себя учет фактора наследия, традиции, памяти и вырабатывать свою «политику памяти», «историческую политику», стратегию «менеджмента наследия». Чем более радикальные изменения происходят с обществом, тем острее встают эти проблемы. Глубокие перемены вызывают кризис идентичности, повышенный интерес к истории, «поиск корней», «войны памяти», борьбу за «историческую правду», желание закрасить все «белые пятна» и разобраться с «черными». Радикальные реформаторы, идущие к власти, склонны призывать сбросить прошлое с корабля современности, начать историю «новых людей» и «новой страны» с «Часа ноль». Теряющие влияние старые элиты, напротив, проповедуют идеи реванша и реставрации, чтобы все стало снова прекрасно, «как было» и «было» при них. Оба проекта оказываются в итоге нереальными. Худшим сценарием оказывается для общества застревание в маятниковых колебаниях между революцией и реставрацией, борьбе «пламенных революционеров» с не менее «пламенными» реакционерами, проявляющееся в бесконечных боях с «фальсификаторами истории» за правду. При этом, как правило, носителем правды каждая сторона считает себя, а фальсификаторами - своих оппонентов.
Успешными же оказываются проекты прагматичного использования прошлого в интересах настоящего и будущего развития, избегающие злоупотребления прошлым, использования его для внутренней и внешней конфронтации, превращения его в источник нарциссического самолюбования или злобных рессентиментов. Для выработки такой политики памяти очень важно понимание того, каким образом сегодня происходит переосмысление важнейших категорий, обозначающих различные формы присутствия прошлого в настоящем. К их числу относятся в первую очередь понятия традиции, наследия и культурной (социальной) памяти. Нашей задачей будет рассмотреть то, каким образом в современном социально-гуманитарном знании, в науках о культуре осмысливается категория традиции, как меняется понимание феномена традиции и ее роли в процессах модернизации и постмодернизации общества.
Проблема традиции, роли прошлого в современной жизни, была отрефлексирована теоретической мыслью Запада в эпоху радикальных социально-экономических и политических трансформаций XVII-XVIII вв. По мере осознания западными интеллектуалами того факта, что в Европе возникает общество совершенно непохожее на то, что было до этого в ее истории и принципиально отличающееся от всего остального мира, возникла необходимость определиться по отношению к прошлому. Время, отмеченное «первыми восторгами цивилизации», «научным энтузиазмом поклонников геометрического метода», «безудержным культом рассудка» не отличалось благоволением к истории, прошлому. Занятие историей, с точки зрения картезианцев, - пустое времяпровождение, которое не приумножает знаний. Она может в лучшем случае удовлетворять любопытство или служить источником моральных поучений (как считал Лейбниц). «История - удел сплетников», - говорил последователь Декарта Николя Мальбранш. Шарль Перро и его единомышленники, сторонники партии «новых», доказывали, что современной литературе нечему учиться у дикого, неразвитого и простонародного вкуса древних греков, у безнравственных дикарей со слабым рассудком, не имевших представления об утонченности французского двора. Поэтому свержение авторитета Гомера столь же необходимо, как и переворот Декарта.
Эпоха Просвещения продолжили эту тенденцию «критики прошлого». История человечества представлялась Вольтеру нагромождением преступлений, безумств и несчастий, прошлое - картиной того, как следуют друг за другом предрассудки, как они изгоняют истину и разум. Идеология Просвещения, являющаяся квинтэссенцией, мировоззрения эпохи Модерна, выдвинула две ключевые и взаимосвязанные идеи - идею Разума и идею движимого развитием Разума Прогресса. Обе они находились в противоречии с традицией.
Рационалистический идеал Просвещения наиболее ярко выразил И.Кант. Человек обязан стать «духовно совершеннолетним», научиться «пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого» Книга, мыслящая за меня, пастырь, решающий за меня нравственные вопросы, и врач, предписывающий мне образ жизни, освобождают человека от необходимости мыслить самостоятельно. Человеку «удобно быть несовершеннолетним», свободным от бремени принятия решений, но выйти из этого состояния - его долг [3]. Именно так, как силу, противостоящую разуму, освобождающую человека от свободы выбора и необходимости самостоятельно мыслить, стала пониматься в классической социальной мысли традиция. Так, например, у М.Вебера традиционное действие фактически не является социальным, поскольку лишено сознательного выбора и смысла для самого совершающего его субъекта. Этот тип действия формируется на основе подражания образцам поведения. Образцы эти находятся вне рационального осмысления и критики. Традиционное действие совершается автоматически, стереотипно, с ориентацией на закрепленные образцы и не предполагает свободы и новаторства. Оно, как пишет, Вебер, находится «на самой границе, а часто даже за пределом того, что может быть названо «осмысленно» ориентированным действием» [2: 628].
Ограничивая Разум, сдерживая его свободу, традиция тем самым становится на пути Прогресса. «Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых», - говорит Маркс [5: 119]. Показательна, что самая великая революция эпохи перехода к Модерну, Французская, отменила прежний календарь, отреклась о «феодальных предрассудков» и начала отсчет времени с Первого дня Первого года Свободы. До этого в России великий революционер-модернизатор на троне также порвал с наследием, приказал отречься от вековых традиций, отменил старый календарь и перевел Россию «из небытия в бытие».
Таким образом, традиция, будучи воплощением сил, противодействующим и Разуму, рациональности, и Прогрессу, модернизации, оказалась и в гносеологическом, и в онтологическом плане негативной тенью проекта Модерна. Так, известный польский антрополог и социолог марксистской ориентации Людвиг Кшивицкий в 1930-х гг. отождествлял прогресс с детрадиционализацией общества. Традиции, «исторический субстрат», ограничивает свободу индивидов и возможности социальных изменений, это - пассивная, регидная толща, мешающая развитию, ограничивающая новации [14]. Однако именно всесторонняя атака рационалистически-прогрессистской идеологии на прошлое проблематизировала традицию, стимулировала появление первых голосов в ее защиту. культурная информация реконструкция традициология
Подходы защитников традиции были двоякими. Первые из них - это представлявшие алармистскую позицию реакционеры, которые «ничего не простили и ничему не научились» и хотели бы именем Традиции подавить рационализм, остановить и повернуть вспять развитие. Вторые занимали более взвешенную позицию и искали место традиции в программе рационализации мира и в идеологии прогресса, развития, модернизации. Первый подход в итоге маргинализировался, а вот второй получил развитие и продолжение в наше время, когда взгляды на традицию существенно изменились.
Среди авторов-провозвестников этого направления выделяются такие фигуры, как Джамбаттиста Вико и Эдмунд Берк. Тот и другой были нетипичными теоретиками своего времени. Первый защищал значимость преданий и фольклора в эпоху торжества декартовского рационализма, а второй отстаивал социальную ценность предрассудков и наследия прошлого в эпоху побед Французской революции. Однако и то и другой наметили пути коренного переосмысления феномена традиции сегодня. В гносеологическом плане еще в начале XVIII века на защиту традиции встал в своей «Новой науке» Джамбаттиста Вико. Он решительно критиковал идеализацию картезианской математической рациональности как универсального научного метода. Вико утверждал, что язык, фольклор, предания, мифы и сказания древности заслуживают не высокомерного презрения, а самого серьезного внимания как источники, позволяющие увидеть самое отдаленное прошлое человечества и создать такую науку о человеческом мире, которая будет строгой и точной, не будучи при этом математизированной. Поэтому обращение к прошлому, память не является угрозой разуму, а, напротив, позволяет проследить его истоки, реконструировать его наиболее ранние формы, т.е. служит самопознанию разума.
На протяжении XX идея о том, что традиция не противоречит разуму, критической рефлексии, движению мысли человеческому выбору постепенно прокладывала себе дорогу. Одним из первых к такому взгляду на традицию пришел основатель школы гуманистической социологии, выдающийся польско-американский социолог Флориан Знанецкий. Традиция, по его мнению, не может просо рассматриваться как механическая и лишенная осмысленности связь между прошлым и настоящим. Традиция должна рассматриваться с учетом ее «человеческого коэффициента», существование традиции требует наличия определенных человеческих чувств, приятия и неприятия, выбора [17]. Большое значение в этом смысле имели работы создателя социологии памяти Мориса Хальбвакса 1920 - 1930-х гг., который показал, что образ прошлого группы не является статичным и подлежит постоянной реконструкции в соответствии с текущим положением дел [8]. Подъем интереса к традиции пришелся в мировой науке на 1970 - 1980-е годы. В 1971 г. вышла фундаментальная работа польского историка идей Ежи Шацкого «Традиция. Обзор проблематики». Развивая подходы Флориана Знанецкого, Шацкий также подчеркивал, что традиция - только та часть, полученного от прошлого наследия, которая оценена в качестве значимой ныне живущими поколениями, которая способна вызывать к себе определенные чувства, побуждая поддерживать, или, напротив, разрывать связь с предками. Традиция, подчеркивает он, является текучей и подвижной, каждое поколение выделяет наиболее значимые для себя объекты наследия и делает их своей традицией. Вопрос об аутентичности традиции, разделения традиций на «подлинные» и «изобретенные» снимается. Традиция признается таковой до тех пор, пока ее признает таковой разделяющая ее группа, вне зависимости от того, насколько она была видоизменена и приспособлена к современности с точки зрения «внешнего наблюдателя» [19]. Эдвард Шилз также подчеркивает интенциональный характер традиции. Традиция не есть то, что просто существует и воспроизводится на протяжении долгого времени, а то, что люди считают ценным, необходимым сохранять, ссылаясь на давность существования (при этом реальная давность значения не имеет) [18].
По мысли Эдуарда Маркаряна, традиция есть выраженный в социально организованных стереотипах групповой опыт, который путем пространственно-временной трансмиссии аккумулируется и воспроизводится в различных человеческих коллективах [4: 87]. Традиция является не тем что по сути пассивно, что автоматически передается из поколения в поколение, а тем, что оценивается людьми и поддерживается в силу своей ценности.
В 1983 г. в Кембридже была издана антология «Изобретение традиции» под редакцией Эрика Хобсбаума и Теренса Рейнджера. К настоящему моменту она превратилась в классическую работу в области культурной (социальной) антропологии, социологии, cultural studies, memory studies и др. Книга оказала огромное влияние на переосмысление роли прошлого в культуре, соотношения устойчивости и динамики культуры, пределов сознательного воздействия на культуру со стороны политики. Хобсбаумом и его коллегами было введено ставшее с тех пор общеупотребительным понятие «изобретенная традиция». Хобсбаум определил ее как набор символических и ритуальных практик, установленных в недалеком прошлом или в современности, имеющих своей целью установление определенных норм и ценностей на основе повторения, что автоматически создает у участников ощущение преемственности между современностью и каким-то периодом в прошлом.
Подобное «изобретение» авторы сборника связывали с Новым временем, когда перед лицом стремительных социально-политических изменений, связанных с индустриализацией, урбанизацией, демократизацией и революций правящие элиты были вынуждены искать новые механизмы воздействия на массы и обоснование собственной легитимности. Существующие традиции разрушались, их место занимали новые, изобретенные, вводимые через новые праздники, спорт, архитектуру и памятники, школьное преподавание. Хобсбаум выделяет период 1870-1914 гг. как своеобразное «осевое время» изобретения традиций [13].
Традиции, таким образом, были разделены на аутентичные и изобретенные, «настоящие» и «искусственные». Традиции, которые кажутся или представляются старыми, действительно часто являются древними по происхождению, но также иногда - изобретенными. Изобретенные традиции, как считает Хобсбаум, имеют очевидные социальные и политические функции, и никогда бы не возникли, не установились бы само собой, если бы их не подразумевали. Налицо намерение использовать их, а иногда - изобрести в целях манипуляции. Таким образом, авторы обозначили проблематику исторической политики, политики памяти, представив общества как достаточно податливый материал для сознательных властных стратегий.