Научно-исследовательский отдел истории и этнологии
БУ «Обско-угорский институт прикладных исследований и разработок»
Социокультурные контакты иностранных путешественников на Тобольском Севере в XIX -- начале XX века
Ершов Михаил Федорович, кандидат исторических наук,
доцент, ведущий научный сотрудник
В статье рассмотрены особенности социокультурных контактов, преимущественно на севере Западной Сибири. В них участвовали иностранные путешественники и местное русское и аборигенное население. Путешествие в традиционной культуре и в последующие времена считалось выходом из обыденности. Мемуарная литература, созданная образованными путешественниками, свидетельствует о существовании у них устойчивых культурных стереотипов. Окраинное и в особенности аборигенное население воспринималось как пассивный объект, находящийся вне цивилизации. Негативное воздействие со стороны «культурных народов» приводит его на край гибели. Единственный путь спасения -- ассимиляция и принятие европейских ценностей. С этой позицией были солидарны многие путешественники: М. Кастрен, А. Алквист, О. Финш, У. Сирелиус, С. Соммье, К. Карьялайнен, С. Патурссон. В их мемуарах искажены не столько факты, сколько картина жизни аборигенов. Субъективные умолчания и не вполне корректные оценки свидетельствуют, что архаика или её компоненты сохранялись не только в мировоззрении аборигенов, но и у ряда высокообразованных лиц.
Ключевые слова: аборигены, мемуары, иностранные путешественники, территория, Тобольский Север, социокультурные контакты.
M.F. Ershov
SOCIO-CULTURAL CONTACTS OF FOREIGN TRAVELERS IN THE TOBOLSK NORTH IN THE XIX - THE BEGINNING OF THE XX CENTURIES
The publication considers the features of socio-cultural contacts, mainly in the north of Western Siberia. The participants of them were foreign travelers and the local Russian and native population. Travelling in traditional culture and in later times was considered a way out of the ordinary. Memoirs created by educated travelers indicate the existence of sustainable cultural stereotypes. Peoples of the outskirts and especially the indigenous population were perceived as a passive object outside of civilization. The negative impact of the “cultural peoples” leads them to the edge of death. The only way to salvation is assimilation and acceptance of European values. Many travelers such as M. Castren, A. Ahlquist, O. Finsch, S. Sommier, U. Sirelius, K. Karjalainen, S. Patursson agreed with this position. Their memoirs distort not so much the facts as the picture of the life of aboriginal people. Subjective silence and not quite correct estimates indicate that the archaic or its components were preserved not only in the worldview of the aborigines, but also among a number of highly educated individuals.
Keywords: aborigines, memoirs, foreign travelers, territory, Tobolsk North, socio-cultural contacts.
социокультурный контакт иностранный путешественник
Изучение феномена путешествий всегда значимо. Оно особенно актуально для отдалённых территорий. На сегодняшний день без понимания особенностей восприятия конкретных пространств и проживающего там местного населения немыслимо ни формирование региональной идентичности, ни развитие туризма. Россия, многонациональная страна, живущая в глобализирующемся мире, не может игнорировать значимость межэтнических и межрегиональных связей. Обращение к её историческому прошлому способно содействовать росту гуманитарного знания, благополучию и комфорту. Цель настоящей публикации -- анализ историко-психологической специфики социокультурных контактов на Тобольском Севере в середине XIX -- начале XX в. между местными жителями и иностранными путешественниками.
Соответственно, к числу исследовательских задач относятся обнаружение тех значимых аспектов внутреннего мира образованных европейцев, которые обусловливали их интерес к путешествиям. Кроме того, важна реконструкция мировоззренческих установок, определяющих поведение местных жителей при контактах с чужаками. В качестве исторических источников нами использованы мемуары ряда путешественников: М. Кастрена, А. Алквиста, О. Финша, У. Сирелиуса, С. Соммье, К. Карь- ялайнена, С. Патурссона. При этом невысокий образовательный уровень большинства сибирских жителей воспрепятствовал созданию адекватного отображения ими восприятия иностранцев в мемуарной отечественной литературе. Её отсутствие привело к двойному использованию воспоминаний иностранных путешественников: для реконструкции их поведения и, одновременно, для реконструкции поведения местного населения.
Авторы мемуаров находились одновременно в нескольких культурах. Они принадлежали к «приличной публике», обладающей образовательным цензом. Всех их отличала способность грамотно и внятно описать местные реалии. Проблема заключалась, однако, в познавательных приоритетах. Дефицит времени в дороге настоятельно требовал письменной фиксации наиболее значимых моментов. Одновременно на оценки влияли прежние стереотипы. Множество фактов оказалось вытеснено умолчаниями, табу, использованием клишированных маркеров, отвлечёнными рассуждениями, что воздействовало на тексты путешественников. Внутренняя противоречивость и неоднородность анализируемой исторической информации способствовали использованию междисциплинарного подхода, методологических приёмов интеллектуальной истории и социально-психологического рассмотрения этнических стереотипов, господствующих в общественном сознании того времени.
Издавна перемещения были тождественны расставанию с обыденностью, а для человека традиционной культуры и выходу в иные миры. Предполагалась избранность путешественников, их необычные свойства, прикосновенность к тайнам, неведомым для профанов. Данное отношение, с определёнными изменениями, сохранилось и в последующие времена. Так, в культуре барокко естественность понималась как синоним дикости, невежества, самодурства, необразованности и даже как звериность. Просвещение, с его идеологией прогресса, во многом заимствовало и дополнило прежние установки. Но ценности рационализма в нём заняли место религиозных верований. Открытия на периферии воспринимались в то время как расширение цивилизации, подвиги, доступные только избранным подвижникам науки и мирового разума. Романтизм, придя на смену Просвещению, во многом усилил эти тенденции. Он стимулировал внимание человека к преданиям, фольклору, окраинным землям, к индивидуальности и экстравагантности [14, с. 130, 214; 295].
Сплав этих и близких к ним традиций во многом обусловливал мотивацию поступков образованного человека в дороге. И исследователи Тобольского Севера обладали вышеописанными качествами, что, иногда, порождало непонимание местных жителей. Потенциальные конфликты здесь тлели и на бытовой, и на религиозной почве. Этнограф Т. В. Волдина отмечает, что исполнителю фольклора «приходится порой преодолевать в себе многие традиционные установки, требующие рассказывать или петь только в определённых условиях и не прерываться, а также запреты на передачу священных или родовых произведений представителям чужого рода и т. д.» [12, с. 165].
Интерес учёных к коренным народам Сибири был во многом порождён языковой близостью между обскими уграми, финнами и венграми. Отсутствие же полноценной государственности у европейских финно-угорских народов (Финляндия тогда находилась в составе Российской империи, Венгрия входила в империю Габсбургов) также стимулировало поиски идентичности и научное внимание к родственным народам. Это обстоятельство отобразилось в записях М. А. Кастрена в 1843 г.: «По приезде в Обдорск я был весел, счастлив мыслью, что нахожусь, наконец, на священной почве матери Азии, дышу воздухом, вздувшим некогда первую жизненную искру в груди наших праотцов и доселе ещё поддерживающим существование многих жалких потомков их» [3. Т. 1, с. 210]. Кастрен эмоционально отобразил свои впечатления: «Это был мой Лондон, Париж, Берлин, а между тем в нём не было ни одной книги, кроме Сибирского уложения, ни одной газеты, кроме дамских бесед, ни одного музея древностей или естественных произведений, хотя всё окружающее меня заняло бы почётное место в любом из них» [3. Т. 1, с. 211].
Обозреваемые путешественником территории как бы мысленно исключались из обыденности. Населяющие их народы не могли быть оценены только через бытовые описания. Для исследователей приоритетным было их соотнесение с современной цивилизацией. Так, например, П. П. Свиньин категорично заявлял, что лопари (саамы) -- «последняя ступень человечества» [8, с. XV]. В начале второй экспедиции в Сибирь Кастрен в 1845 г. написал следующие строки: «Путешествие моё из отечества на тундры составляет некоторым образом совершенную противоположность вознесению пророка Ильи на небо, потому что как, с одной стороны, отечество должно считаться нашим земным небом, так, с другой, всякий, кроме разве какого-нибудь самоеда, согласится, что нет на земле ничего ужаснее сибирской тундры» [3. Т. 2, с. 9]. Неведомый мир был вне привычной повседневности. На территории этого мира она представлялась уже своеобразным изъяном, некой досадной субстанцией. Последствием такого взгляда оказалось смещение множества наблюдений на периферию внимания.
И местное население не воспринимало чужаков только в обыденном свете. М. А. Кастрен отмечал, что русские сибиряки узнавали «во мне соглядатая, чрезвычайно опасного для их торговых дел» [3. Т. 2, с. 212]. В 1858 г. в Верхне-Пелымске вогульское население подавало жалобы «чиновнику» А. Алквисту на злоупотребления чиновников, русских, священника [1, с. 11], С. Соммье, проводя в 1880 г. антропометрические исследования, не скрывал своего начальственного отношения к аборигенам: «В целом ни остяки, ни самоеды не сопротивляются измерениям, а те редкие случаи, когда это случалось, я разрешал с помощью маленьких подарков или намёков о санкционировании моих действий свыше и их обязанности подчиниться» [10, с. 163]. Финский этнограф У. Т. Сирелиус при фотографировании аборигенов воспользовался помощью заседателя Нарымского округа А. Плотникова, который в качестве решающего аргумента сослался на мифический приказ царя [9, с. 36].
Описываемые путешественником его личные переживания, в т. ч. без привязки к реальности, содержали в себе избыточную экспрессивную нагрузку, вплоть до включения в текст лирических отступлений. Итальянец С. Соммье, при посещении священного для аборигенов леса у с. Мужи, негативно оценил пренебрежение к святыне сопровождающих его русских казаков: «Что касается меня, я находил куда больше поэзии в культуре богов под сенью магического леса посреди дикой природы, чем поклоны моих попутчиков перед изображениями святых или какой-нибудь из многочисленных изображений чудотворных Богородиц в углу задымлённой комнатёнки» [10, с. 249]. Известно, что русское старожильческое население Сибири принимало аборигенов за знахарей и колдунов, но даже обращалось к ним за помощью. А. Алквист зафиксировал страх русских перед колдовством зырян [1, с. 106].
Сами крещёные зыряне нередко связывали иностранцев с нечистой силой. Кастрен в 1843 г. неоднократно фиксировал негативное отношение местных жителей к себе. В Канинской тундре, писал он, «крестьяне дичились меня как немца и нехристя, но, когда они увидели радушие, с каким принимали меня священник и его жена, когда узнали, что мы обедаем за одним столом (против чего вырывались даже кой-какие замечания), когда увидали, что священник в день рождества окропил меня святой водой, тогда и они стали считать меня человеком» [3. Т. 1, с. 166]. В Усть-Цильме «прошёл слух, что я по ночам отравляю колодцы, порчу поля и обмазываю избы составом, который от лучей летнего солнца воспламеняется» [3. Т. 1, с. 188]. Не лучше обстояли дела и в Ижемске: большинство местного населения «смотрело на меня как на колдуна и богоотступника» [3. Т. 1, с. 190].
Подозрительное отношение к М. А. Кастрену было в губернской Перми в мае 1845 г. Произошедший в городе несколько лет назад опустошительный пожар дополнительно провоцировал суеверный страх перед чужаками: «Когда я ходил по городским улицам, все останавливались и с удивлением смотрели на мою иностранную фигуру <...>». Толки о холере и поджигателях озвучивались непосредственно при Кастрене [3. Т. 2, с. 25-26]. Инфернальные мотивы, в т. ч. образы пожара, присутствуют у путешественника при описании Сургута в августе 1845 г.: «От прежнего могущественного города осталось только несколько жалких лачуг, беспорядочно разбросанных посреди пожарищ, ни одной порядочной улицы, ни одного хорошего строения, даже редко где есть стёкла в окнах, а цельная оконница уже почти исключение. В последние десятилетия нищета Сургута дошла до того, что не мог выплачивать даже и податей» [3. Т. 2, с. 69].
Положение мало изменилось и к рубежу веков. Так, уроженец Фарерских островов С. О. Па- турссон в Сибири неоднократно сталкивался с мнением, что иностранцы -- безбожники, неверующие, соблазнённые чёртом. «В Сибири на меня вообще смотрели как на настоящего язычника», -- писал он [7, с. 242-243]. Упрёки в отсутствии подлинной веры распространялись и на аборигенное население. Весьма примечателен разговор Кастрена с зырянами-ижемецами. Один из них причислил финского исследователя к лицам татарской веры. По мнению собеседника-зырянина, бог «отдал вместе со стадами и самих самоедов к нам в ученье. Теперь они наши слуги; когда же кончат ученье, сделаются настоящими православными христианами, Господь, наверное, взыщет и их своею благостью, потому что взыскивает всякого, кто уповает на Него» [3. Т. 1, с. 202-203].
Здесь налицо откровенное заимствование собеседником М. А. Кастрена и библейских мотивов, и ложно понимаемого европейского прогресса. Но и сам Кастрен не слишком благоволил к Сибири. «Тот, кто привык видеть, как в России поток жизни несётся чрез все преграды, чувствует какую-то неловкость в сибирской тишине», -- признавался исследователь. -- «Эта тишина, питаемая внутренней, мирной безмятежной сущностью души; нет это порождение холодности, равнодушия и ожесточения. Да и может ли быть что-нибудь, кроме ожесточения, в стране, которая большей частью населена преступниками и их потомками» [3. Т. 2, с. 28]. Побывавший в 1891 г. на севере Западной Сибири шведский археолог Ф. Р. Мартин писал, что по берегам реки Иртыш «не часто можно увидеть остяцкие юрты и ещё реже -- русские избы. Кажется, что всякая культура странным образом изгнана из окрестностей реки» [6, с. 10].